Колыбельная для монстра

Мир был новым для меня и в тоже время удивительно похожим на другие в разных мелочах. Строгие, разных темных оттенков костюмы мужчин, которые в первом мире назвали бы классическими, длинные, едва открывающие кончики обуви, платья женщин, тоже не блещущие разнообразием и яркостью. И словно компенсирующая острую нехватку цвета - яркая, почти режущая взгляд, одежда детей. И так во всём, даже цвет волос, яркий и непредсказуемый у детей, контрастировал с более спокойным у взрослых. Насколько я успела узнать, со временем у кого-то волосы темнеют, у кого-то – выцветают, а у кого-то – сереют, приближаясь к цвету мокрого асфальта. Я не особо сильно отличалась в этом от основной массы других приютских детей, и уже к своим шести годам обладала густо-черным цветом волос, который популярности мне не добавлял. Хотя когда я была маленькой, волосы были зелёными, что с моей бледной кожей смотрелось вообще зверски, но взрослым я тогда нравилась больше. От чего зависит цвет волос и на что он может влиять, мне никто объяснять не стал, но эта тема, судя по негативной реакции на неё, является очень неприличной. Но, например, одного молчаливого мальчика, чьи волосы выцвели до молочной белизны забрали в ближайший храм послушником, и да, получающаяся картина мне не нравилась. Потому как, если я всё уловила правильно, черный цвет выдавал меня как пузимонстра с потрохами. Что обычно? Что ненормально? На что обратить внимание, а что стоит проигнорировать? Одно - считывать мыслеобразы из человеческого сознания, другое - видеть мир своими глазами, и, делая четыре шага на один своего приёмного отца, я еще раз убедилась в том, что мои способности нужно развивать. Сейчас из-за своих страхов я будто оглохла, но и без этого читать мысли людей - всё равно что смотреть на мир через мутное, исписанное разными непонятными надписями, кривое стекло. Что-то из увиденного бросается в глаза, что-то невозможно уловить взглядом, а только на самой грани восприятия, как отзвук давно забытой колыбельной в шуме центральной улицы мегаполиса. Просто слышать, видеть и чувствовать недостаточно, а воспринимать другого человека как часть себя - чрезмерно… Хотя, может так только потому, что у меня в этом отношении слишком мало опыта? Всё-таки одно дело почти живая виртуальная реальность, а совсем другое уже давно живущий по своим законам мир. Честно, когда приёмный отец приехал меня забирать, я не могла поверить в то, что он действительно решился на подобное. Решился признать, принять в свою семью, нести ответственность за совершенно чужого ребёнка – так здесь не принято, я видела это в других людях. Тем, кто брал детей из приюта, редко когда нужен был ребёнок сам по себе, а не в комплекте с какой-то сопутствующей весомой выгодой. Я не хотела знать его выгоды, не хотела разочаровываться и терять последнюю надежду на обретение семьи. Наивно? Еще как, но думать рационально у меня не выходило. Шел дождь, мир казался призрачным, нереальным, сознание выхватывало из общей обстановки отдельные яркие краски - принесённый приёмным отцом разноцветный зонт с мультяшными зайцами розового цвета, блеснувшие в электрическом свете ламп круглые очки одного из провожающих меня завистливыми взглядами детей. Он мрачно-серой скалой возвышался рядом, тень от черного зонта скрадывала выражение его лица, и я, словно оглушенная неожиданными для себя переменами, не стремилась ничего узнать, внутренне пытаясь стать как можно незаметней. В голове всплывали воспоминания о моём первом осознании после перерождения, несмотря на всё, что меня в том мире окружало, принять новый мир тогда для меня было легче и одновременно труднее, чем сейчас. Легче - потому что я не была одна, люди там не выживали поодиночке и умели ценить жизнь, сложнее – потому, что меня терзало чувство вины и утраты. Сложно открыть сердце новой семье, перебороть страхи, принять другие правила игры. Говорят, что человек привыкает ко всему, и что не убивает его, то делает сильней. Но это верно не всегда и не для всех. К счастью, мне не пришлось выбирать между тем, что было и тем, что я обрела, моё сердце оказалось не настолько маленьким для этого. Я выдержала и не сломалась, приняла жизнь такой, какая она есть, ведь нет преступления в том, чтобы любить и быть любимой. Сердце - ни кладовка и ни витрина, и уж тем более я не хотела делать из него кладбище или мавзолей. Потому я сделала его своей сокровищницей, но вот, как показала мне жизнь, определить кто кого охраняет: я сокровища, или они меня, та еще задачка. Сейчас, именно эти сокровища придавали мне силы идти вперёд. Желтый цвет, черные клетки рисунка, успокаивающие запахи прогретой кожи в салоне и хвойного ароматического масла, мурчащий звук двигателя и кажущееся зловещим молчание, мои руки отчаянно сжимают ручку зонта – всё отпечатывается в памяти до мельчайших подробностей. Приёмный отец – как я сумела считать с окружающих, ему чуть больше сорока, хотя выглядит старше, едва заметная седина в коротко стриженных изумрудных волосах, смуглая кожа, тусклые от усталости бирюзовые глаза, холодный и упрямый взгляд, лицо словно бесстрастная маска. Он напоминал последнее живое дерево из внезапно обезводившей долины – высокий, крепкий, обветренный, сухой, жесткий, непримиримый, будто ему совсем нечего терять и некуда отступать. Он был словно собран из множества мягких оттенков, нарисован размашистыми резкими линиями: серый идеально сидящий костюм, безупречно отглаженная кипенно-белая рубашка, идеально прямая спина и странное ощущение, будто от одного неосторожно брошенного в его сторону взгляда можно порезаться... И мне хотелось ему доверять. Очень. Капли дождя на стекле и скорость смазывали реальность за пределами такси, невозмутимый, молчаливый водитель и мгновения тишины, складывающиеся в минуты. Мой облик довольно нелеп – маленькая, черноволосая, с отливающими фиолетовым черными глазами, бледной, почти белой кожей в кислотно зелёном платьице с множеством рюшек и бантиков, с холодным, кажущимся надменным выражением лица человека, которому уже некуда прятать трупы - Черная Мамба, ежика вам под седалище! Платье можно назвать волшебным, потому что могу поспорить оно превращала любого рискнувшего его надеть в лягушку явно нецарских кровей, потому что именно ядовитой змеёй в лягушачьей шкуре я себя и чувствовую... Страшно. Я впервые оказалась в ситуации, когда меня удочеряли и чувствовала себя очень неловко. Я прекрасно знала, что он не является моим отцом, он это тоже знал, начать разговор не получалось. Вернее, не было смысла начинать его при посторонних, потому что подобный разговор не может быть формальным по определению. Даже если слова и последующие действия будут таковыми для меня они будут иметь огромное значение. Ведь от того, что именно он скажет и как себя поведёт, будет зависеть моё положение в семье и этом мире на ближайшие годы. Будет ли у меня семья. Сердце тоскливо сжимается, когда мы выходим из такси возле одного из комплексов высотных домов, на один неторопливый короткий шаг приемного отца приходится четыре моих широких и нервных, можно даже сказать испуганных. Я кожей чувствовала обратный отчет до намечающейся истерики. Открывшийся взору некоторое время спустя двор между домами занимал маленький ухоженный парк, что я тут же решила считать добрым знаком. Однако, сознание упорно цепляется к мелочам и окружающая нарочитая строгость, практичность и идеальность сильно давят на него, природе чужды идеалы, она любит гармонию, а я несмотря ни на что её ребёнок и город меня душит. Как я тут буду жить? Дверь без замка на входе в подъезд, два лифта, время словно резиновое и когда мы наконец-то оказываемся в квартире, с прихожей заставленной еще не разобранными до конца коробками, я не могу сдержать облегченного вздоха. Подняв голову в верх и заглядываю в глаза внимательно следящего за мной мужчины, неуверенно спрашиваю. - Я дома? – на что он хмыкает, тепло улыбается и, погладив меня по голове, говорит: - Дома. Несмело улыбаюсь в ответ. Переобувшись, мы проследовали дальше по коридору, дверь которого открыла мне вид на просторный зал, совмещенный с кухней. Мягко-бежевые пустые стены, белая кухонная мебель, темно-коричневый паркет и плитка, большой абрикосовый диван с парой уютных кресел, и почти такого же цвета, только на несколько тонов темнее, мягкий ковёр - всё вокруг новое и какое-то безликое. В квартире царит холодная космическая пустота, в ней нет живого тепла. Почему? Усадив меня на диван и став нервно расхаживать рядом, мужчина, вздохнув, начинает разговор совершенно бесцветным голосом. Но не нужно обладать моими способностями, чтобы понять, насколько сильно он переживает. - Ну что ж, будем знакомиться? Так как я твой отец, а ты моя дочь, мы теперь будем жить вместе, и мы должны знать друг о друге как можно больше. Как таковой у нас семьи нет, я пошел против воли главы, выбрав профессию учителя, так что нас, Мотидзуки, перед ликом богов всего двое… У меня сейчас отпуск и первое время я буду с тобой рядом постоянно. А когда он закончится, присматривать за тобой, пока меня нет, будет молодая жена моего близкого друга, Усаги Матараши… Я… У меня был неудачный брак, который недавно завершился, но братьев и сестёр у тебя нет, так что об этом тебе тоже не стоит беспокоиться… - не выдержав его мельтешения перед глазами, я встала и привлекла внимание приёмного отца дернув того за штанину, он замер и присев рядом со мной на корточки приготовился внимательно выслушать. В тускло бирюзовых глазах без труда читалось беспокойство, моё сердце сжалось и заныло. Смогу ли я стать для него достойной дочерью? Действительно ли я нужна ему? Врать и умалчивать я не хочу, но как он воспримет… К зомби все сомнения! - Я… Мама, та женщина что меня родила - меня не хотела, отец, тот что дал мне жизнь, отмахнулся - я была ему не нужна. Я помню это, и еще я довольно странная… Вопросы вечно не к месту, люблю живые растения и в городе чувствую себя не уютно… - я зажмурилась, сжав руки в кулаки, и продолжила говорить выкладывая секреты дальше. Говорить было трудно и слова мне приходилось из себя выдавливать, как почти закончившуюся зубную пасту из металлического тюбика. - Могу читать чужие эмоции и мысли, но не люблю, а сейчас вообще будто оглохла, и такая странность у меня не одна… И очень-очень боюсь сказать или сделать что-нибудь не так! И... В темноте закрытых век тишина после моих признаний казалась особенно страшной и злой, шелест одежды выдал мне то, что приемный отец встал, я замерла ни живая, ни мертвая. Неопределённость давила на меня похлеще стотонной плиты. Что будет?.. Он внезапно подхватывает меня на руки и крепко прижимает к себе. - Всё хорошо. Ты моя дочь, и я не откажусь от тебя из-за такой ерунды. Выбрось эти глупости из головы, я не оставлю тебя, - вцепившись пальцами в пиджак отца, я реву, слёзы текут по лицу, и ничего поделать с ними совсем не получается. – Тише-тише, всё хорошо. Теперь у тебя есть я. От облегчения толи засыпаю, толи теряю сознание, погружаясь в милосердную тьму. Когда сознание проясняется, я чувствую, что на мне нет ни одного придуманного в приюте щита, выходя далеко за пределы тела, моё «я», словно море, раскинулось в пространстве - спокойное и безмятежное. Это состояние совершенно не приносит мне дискомфорта. - Курохеби… - отец настойчиво зовёт меня и, заметив, что я открыла глаза, облегченно выдыхает и тепло улыбается. Я не хотела этого узнавать, но сейчас, когда способности ничем не скованы, стоило мне взглянуть в тусклые глаза отца, как я точно узнала, что он действительно считает меня своим ребёнком, и в этом он не лгал ни себе, ни мне, но вот то что «всё хорошо» - далеко не факт. Он боится меня потерять. – Пора подкрепиться, уже время обеда. - Угу, - киваю я, воздвигая щиты. Отец касается моего лба своим. Его пристальный, жесткий, как и он сам, взгляд, мог бы испугать меня, вот только неловкость, царившая между нами до этого, пропала, как будто её и не было никогда. - Увидела что хотела? - А мне бывает сложно контролировать это… До четырёх я ощущала всех как себя, все мысли, все чувства. Самый страшный кошмар который я видела, не про людей - это белая комната в которой каждую ночь во снах попадал беловолосый мальчик которого забрали в храм. Он ненавидел эту комнату, но ничего не мог сделать, даже однажды прокусил себе руку чтобы своей кровью изменить её цвет, но его кровь тоже оказалась белой… Он слышал меня за дверью, но не мог видеть, как я его, и чтобы не просовывала под дверь оно со временем становилось белым. Получать желаемое… Это далеко не всегда благо, - отец прикрыл глаза и внезапно спросил. - А, как долго сохраняла цвет твоя кровь? - Я не знаю. Она не успела выцвести до того, как его забрали, - честно ответила я. Отступление Многие бы могли решить, что все неудачи Иуоо случались исключительно из-за его характера, как нельзя точно описываемым данным ему родителями именем, ведь оно означало каменный человек. Сам мужчина не считал свой характер плохим и менять не собирался. Да, он редко забивал голову лишними переживаниями и не видел смысла в том, чтобы подстраиваться под кого-то. Да, он был очень спокойным, последовательным и уравновешенным человеком, не считающим, что из-за мелочей стоит затевать споры. Окружающие часто обманывались, считая эти его черты последствием неуверенности или даже мягкотелости. Только, если он принимал для себя какое-то решение, Иуоо было невероятно сложно разубедить, потому что он стоял до нового Императора*. Да, Иуоо многое пришлось перенести из-за своего характера, в том числе и разрыв с семьёй и принятие новой фамилии, и неудачный брак, точку в котором поставило известие о том, что он является предполагаемым отцом маленькой девочки, брошенной женщиной, не желающей показывать миру свой позор. Нет, бывшая жена, Мидори, не собиралась разводиться с ним, женщину вполне устраивала их семейная жизнь, но её заявление о том, что она готова простить ему его измену, если он извиниться перед ней, стало последней каплей, заставившей Иуоо выйти из себя. Ссоры, скандалы, многочисленные истерики и отсутствие детей, со всем этим он мирился из уважения к своему тестю из достаточно древней семьи учителей, который не раз помогал Иуоо в его карьере, но выказанные женой сомнения на счет его верности данной клятве он простить не смог. Иуоо поклялся перед богами не изменять жене и не изменял, терпел все её чудачества, и вот, на тридцать пятый год их супружеской жизни, он вернул Мидори в дом её отца. Разговор с Торой Мията вышел очень трудным, они едва не поссорились, но вот Мидори влетевшая с в кабинет отца во время разговора и закатившая очередную истерику, сама того не желая, спасла положение. Нет, былое отношение с бывшим родственником было уже не вернуть, но и врагом для Иуоо семейство Мията не стало. Возвращение приданного семье Мията, выплата откупных и покупка квартиры с учетом того, в какой именно школе мужчине выпала честь быть учителем, не сильно отразились на его денежном благополучии. Вполне вероятно, что через пару спокойных лет он бы повторно женился, благо восемьдесят лет для мужчины его происхождения** не возраст, но вот только построенные в уме планы рассыпались в прах после того, как он посетил, как оказалось, судьбоносный для него приют. Что заставило его признать дочерью совершенно чужого ребёнка, Иуоо в начале и сам не смог разобраться, но, делясь столь важной новостью со своим другом и поясняя обстоятельства встречи и реакцию девочки, мужчина с удивлением понял, что он хотел бы, чтобы этот ребёнок действительно был его. В последний раз он так внезапно и необдуманно принимал решения лет двадцать назад, одним из таких решений было и его желание стать учителем, впрочем, ни об одном из них он в последствии не жалел. Оформляя документы, а позже забирая своего ребёнка из приюта, Иуоо чувствовал себя вором, боясь, что в следующую минуту появятся настоящие родители девочки и обличат его как преступника. Потом, когда она рассказала о своих способностях, он окончательно уверился в том, что Курохеби у него обязательно попытаются отобрать, дети со способностями всегда ценились. Чтобы заполучить в семью разные сверхъестественные способности, люди порой готовы были на всё и не стеснялись в средствах. Сейчас благодаря ритуалам, используемыми жрецами, воровство крови было невозможно, ярким примером этого был он сам, стоило ему покинуть семью, как его способность создавать обереги и защитные барьеры исчезла без следа. Дети, от которых отказывался один из родителей, обычно не выживали, становясь калеками душевно или физически, те, от которых отказывались оба родителя, погибали в течение двух лет после рождения от старости, одарённых детей до определённого возраста подпитывала жизненная сила родителей. Но его дочь была жива и здорова. Да, она отличалась от других детей. Да, то, с какой лёгкостью она могла прочитать мысли и чувства человека вкупе с управлением тенями, могло испугать малодушного. Да, то что он не собирался искать семьи её кровных родителей иначе чем воровством крови назвать было просто нельзя, оно им в сущности и было. Да, рано или поздно правда о Курохеби вскроется. Да, вероятность того, что его казнят за подобное ужасающе высока… От невесёлых размышлений Иуоо отвлёк очередной вопрос его дочери, словно светящейся изнутри от радости, что он учит её, серьёзно отвечает на любые, даже самые странные вопросы, а если не может ответить, то записывает, чтобы найти ответ самому и поделиться с ней. - Папа, а почему…? Глядя в счастливые, отливающие фиолетовым цветом, чёрные глаза дочери, Иуоо отчетливо понимает, что ни за что не отдаст своего ребёнка чужим людям. Воровство? А пусть даже и так, что с того? Такая ерунда, как чужое мнение, редко когда могла по-настоящему повлиять на принятие им того или иного решения, даже если из-за него можно было лишиться головы. Он обещал дочери, что не оставит её, а он не привык нарушать данные обещания. Мужчина, подробно отвечая на вопрос своего единственного ребёнка, с затаённой нежностью провёл рукой по чёрным, словно обрывок одеяния одного из злобных йокай, волосам маленькой девочки. Он обязательно что-нибудь придумает. Черная Змея безмятежно грелась на руках Каменного Человека. * придуманный автором фразеологизм означающий, что человек готов исполнить то, что считает своим долгом, даже будучи мёртвым, и только если его мнение об исполнении долга менялось, он мог совершить что-то, идущее вразрез с предыдущими его поступками и словами. Во время первых войн с Поднебесной Империей за свободу и независимость тогда еще союза нескольких островных провинций один верный своему господину самурай дал обещание не пропускать мимо острова своего господина корабли бунтовщиков и повстанцев, идущих против воли Императора островов, чем из-за расположения острова очень мешал союзу свободных провинций. Дело было в том, что самурай считал, что острова должны получить независимость от Поднебесной Империи, но не мог нарушить данное своему господину слово, поэтому он только топил корабли, но никогда не нападал на людей, плывущих на них. Причем у самурая во плоти получалось топить корабли союза намного реже, чем после своей смерти от рук обозлённых в конец противников. Призрак успешно топил корабли до тех пор, пока Благословенная Империя не вырвала свою независимость из пасти Поднебесной, а первый Император не провёл соответствующие ритуалы в храмах и празднества. Обозлённые потерями предки не сохранили для потомков имена самурая и его господина, и даже название острова было стёрто из памяти. ** из-за примеси крови мистических существ люди в том мире живут намного дольше и, в зависимости от её количества, продолжительность жизни, а главное её активной части, может существенно различаться от человека к человеку. Полукровки стареют медленнее всего, примерно раз в пять, если брать за основу чистокровного человека.