Danse Macabre

Джону почти удаётся себя обмануть. Он сидит между Арьей и Роббом, лицом к мистеру Старку, восседающему во главе стола, и, да, воображает, что это его семья, настоящая семья: его младшие братья и сёстры, его отец. Ну и что, если они о том не знают? И что, если, скорее всего, никогда не узнают? Он всегда чувствует себя не в своей тарелке, пока играет эту роль. Пусть даже он помнит французское название каждого блюда и не ставит локти на стол. Одна маленькая оплошность, крохотная ошибка, и все они поймут, откуда он вышел. Он пытается утопить эти мысли в звуках разговоров, смотрит на брата, на Теона, сидящего рядом с Сансой. Робб внимательно слушает отца и гостя, но Теон тише, чем обычно, и, кажется, бледнее. Джон гадает, ощущает ли Теон себя здесь таким же чужаком, как и он? - Отец встречался с этим инспектором уже несколько раз, - говорит ему Арья, её вилка звонко стучит о тарелку. – Я так и думала, что это лишь вопрос времени, когда он придёт нагонять на нас скуку. Стук вилки не даёт Джону расслышать каждое слово, но ему нравится слушать её энергичный голос, нравится восхищение в её глазах. Если бы он решился рассказать кому-то из них, это была бы Арья, она и сейчас уже относится к нему, как к брату. Но отец… был бы он рад ему? Разве не хотел бы он узнать своего потерянного сына? Разве не предложил бы Джону присоединиться к нему в кабинете после ужина, как Роббу? Джон понимает, что это лишь глупые мечты, но не может подавить горькую зависть, восстающую каждый раз, когда он смотрит Роббу в лицо, когда вбивается в брата с такой силой, что тот не может сдержать вой. Как будто услышав его мысли, Робб наклоняется в его сторону, касаясь плечом. Он небрежно кладёт ладонь на колено Джона, как будто это абсолютно естественный жест за семейным ужином, и их губы сейчас так близко. Джон молча клянёт брата, клянёт себя за то, что с такой готовностью реагирует на легчайшее прикосновение. - Слушай, - говорит Робб, склонив голову влево. - Я, разумеется, не могу углубляться в детали, - говорит полицейский мистеру и миссис Старк. – Но, как и было заявлено прессе, мы имеем дело, по крайней мере, с пятью случаями насильственной смерти. - И все люди Ланнистеров? – спрашивает отец. За столом становится тихо. Арья прекращает болтать и даже малыши смотрят на полицейского широко открытыми глазами. Миссис Старк как будто чувствует неловкость, обычно она не позволяет за ужином говорить на столь мрачные темы, но она не возражает мистеру Старку. Ему никто никогда не возражает. - Нет, не совсем, - отвечает мистер Баратеон своим монотонным, лишённым эмоций голосом. – Двое из них действительно работали на Ланнистеров. Но остальные – лишь мелкая шушера. Джон сглатывает, чувствуя, как пальцы Робба движутся выше по бедру, легко касаясь ткани костюмных брюк. - Но всё же вы думаете, что эти убийства связаны, - мистер Старк слегка промокает губы салфеткой. - Да. Схожий МО. - Это означает «модус операнди», - шёпотом говорит Робб. Его ладонь уже устроилась между ног Джона. – «Образ действия». - Хватит, - шипит Джон, но брат в ответ лишь улыбается. - Одно орудие убийства? – спрашивает отец. Он кладёт салфетку на стол, пока служанка начинает подавать основное блюдо. Джон пытается вспомнить. «Бёф бургиньон» - это говядина, тушенная в красном вине. Вилка и нож к основному блюду: ближайший нож и самая крупная вилка, вторая снаружи. Никогда не бери нож для устриц. Это необходимо помнить, он должен помнить. Инспектор кивает служанке и качает головой. - Как раз оружие было… разным. - Прошу, - начинает миссис Старк, и полицейский как будто только сейчас понимает, что внимание всей семьи сосредоточено на нём. Вилка Арьи зависла на полпути ко рту, а рука Робба медленно вырисовывает круги на уже затвердевшем члене Джона, хотя лицо его ничего не выражает, а глаза он не сводит с отца. Но мистер Старк нетерпеливо отмахивается, и инспектор продолжает: - Во всех преступлениях принимали участие минимум двое, возможно, трое. В квартиру проникали чисто, жертву заставали врасплох, никаких признаков борьбы. Это указывает на то, что преступники владели обширной приватной информацией. - Полагаете, внутренняя борьба между Ланнистерами? – спрашивает мистер Старк, начиная резать мясо. - Не обязательно. Жестокость преступлений… Прошу прощения, мистер Старк, но тут дети, - он пожимает плечами. – Я могу лишь сказать, что всё указывает на личную вендетту. - Вендетта. – Робб расстёгивает пуговицы на ширинке, и Джон обмякает на стуле, крепко сжав в руках столовые приборы для основного блюда. Он не может и никогда не смог бы найти в себе силу воли, чтобы заставить брата остановиться. – Как насчёт такого? - и с этими словами он обхватывает пальцами член Джона. *** Страх. С этим чувством он просыпается, оно же убаюкивает его, когда он ложится в постель. Даже сны не приносят избавления: он бежит по крышам, карабкается вверх по бесконечным лестницам, за ним гонятся. Джону тринадцать, и страх – его самый верный спутник. Ему хочется стать выше, сильнее, получить возможность защищаться, но годы недоедания навсегда обрекли его на тщедушное тело. Он сжимает в ладони автоматический раскладной нож, но когда дела плохи, его единственная надежда – бежать, и бежать быстро. И Джон быстрый, он умеет мгновенно исчезать, и именно благодаря этому ещё жив. Он сидит на перилах пешеходного моста с тетрадкой на коленях и с карандашом в руке. Теперь он уже почти не ходит в школу, какой с неё прок? Когда-то он думал, что сможет выбраться отсюда, если будет послушным и сообразительным, но теперь знает, что эти надежды тщетны. Отсюда нет выхода для таких, как он, так что он сидит и рисует некрасивые здания квартала, серые облака над ними, детей, играющих среди сожжённых машин. - Эй, - окликает его мужик рядом. У него дрожат руки, ему нужна доза, и если он её не получит, дело может принять скверный оборот, Джону это известно. – У тебя есть? - Десять фунтов, - отвечает Джон. - У меня есть, приятель. – У него впалые щёки, пожелтевшие глаза, он пытается улыбнуться, показывая гнилые сломанные зубы – Точно есть. - Десять фунтов, - повторяет Джон, крепче сжимая в пальцах нож. Этот момент всегда напряжённый, ведь неизвестно, что у нарка на уме. Он в своей жизни разное видел, видел, как один из таких вот откусил мальчишке ухо, просто потому, что у него не было денег на дозу. Но Джон изображает полное спокойствие, проводит ещё одну линию на бумаге и пытается делать вид, что не ощущает ни капли страха. И мужик сдаётся, шарит в кармане, суёт скомканную купюру Джону в руку. - Есть, говорил же тебе, - бормочет он. - Конечно, - Джон разворачивает купюру. Она выглядит настоящей, так что он отыскивает взглядом другого мальчика, сидящего на крыше остатков машины под мостом, кивает в его сторону. – Вон там, - говорит мужику. - Эй, я же заплатил… - Я не держу у себя, приятель, - отвечает Джон. – Я же сказал, вон там. – Он чувствует облегчение, когда тот подчиняется и ковыляет к лестнице на дрожащих ногах. А ещё большее облегчение от мысли, что от него никогда не требуют держать товар, он лишь берёт деньги, и если нагрянет полиция, что ж, иметь деньги – не преступление, ведь так? Интересно, как так получается, что полиция всегда словно нюхом чует наркотики, а вот убийства – никогда? К наступлению ночи он всё ещё жив, и это большее, на что он смел надеяться, да ещё у него есть еда и немного сдачи в кармане. На шестнадцатый этаж подниматься долго, он чутко прислушивается к каждому звуку, перескакивает через две ступеньки, но к этому ноги уже привыкли. Даже когда лифт работает, а случается такое редко, Джон в него не входит. Мысль оказаться запертым в этой кабине, где нет выхода, некуда спрятаться, это хуже любого ночного кошмара. - Мам? – окликает он, открывая дверь. Ему нет нужды искать её, она лежит на матрасе с раскинутыми руками. Не отвечает, когда он толкает её, лишь тихо вздыхает. Сейчас она в лучшем мире, думает Джон, ей не страшно, и это может значить лишь одно. Сегодня принесли чек. Джон не знает, кто присылает деньги. У него есть догадки, но наверняка он не знает. И кто бы это ни был, лучше бы он этого не делал, потому что от денег нет никакого проку, они испаряются за час в дырявых маминых руках. Возможно, думает Джон, не будь у неё этого постоянного источника дохода, предвкушения неминуемого побега от реальности, она могла бы стать ему матерью, настоящей матерью. Но он знает, что она никогда ею не была и никогда не будет. Так что он включает телевизор, открывает тетрадь и начинает набрасывать очертания её открытого рта и сбегающей по губам пены. Ещё один день проходит, но страх никуда не девается. *** Ближе к полуночи Джон смотрит из окна старой спальни Робба во двор. Фонари освещают вымощенные камнем дорожки, в небе сияет полная луна. Он бы предпочёл вернуться в их квартиру, но мистер Старк заявил, что вести машину так поздно ночью небезопасно, и сказал, что им следует остаться на ночь здесь, а с мистером Старком не спорит никто и никогда. Теон со вздохом снимает обувь как раз, когда в дверь вваливается Робб, раскрасневшийся, с блестящими глазами. В руке он сжимает бутылку. - Шато Латур Гран Крю, - объявляет он и перед тем, как рухнуть в кровать, делает глоток из бутылки. – Хотя для вас, дилетантов, разницы никакой. Теон закатывает глаза: пьяный Робб часто становится невыносим, но Джон всё же спрашивает: - А отец не заметит? - Сомневаюсь, - Робб делает ещё глоток. – Дядя Эдмур постоянно ворует его вино. Они молча передают бутылку по кругу. Джон старается особо не задумываться: ни о том, что он никогда не чувствует себя спокойно в этом особняке, ни о том, что из-за руки брата в штанах он едва не начал есть пудинг кофейной ложечкой, ни о том, насколько он возбуждён и раздражён, ни о том, что Робб после ужина отправился к отцу в кабинет, и сейчас он самодовольный и нахальный, каким Джону никогда не стать. Он закрывает глаза, пьёт, не думает. - Сколько болтовни, - голос Теона выводит его из ступора. Он замечает, что брат свернулся калачиком на краю кровати и тихо похрапывает, приоткрыв рот. – Но мы, дилетанты, хотя бы пить умеем. Джон позволяет себе лёгкую усмешку, но ему совсем не весело. Он боится, что Теон сейчас начнёт говорить, будет повторять всю эту ложь, как будто они оба не знают, что Робб идёт своим путём, живёт в своём мире, к которому они никогда не будут принадлежать. Но Теон лишь взлохмачивает ему волосы и пихает плечом, пока Джон не уступает, ложится на матрас параллельно спящему брату. Теон устраивается сверху, тепло его тела окутывает, словно мягчайшее одеяло. - Эй, - шепчет он, похлопывая Джона по щеке. – Когда я встретил тебя в первый раз, - он целует его в подбородок, спускается к шее, - ты был такой грязный, вечно носил тот жёлтый свитер. Помнишь? Разорванный под левым рукавом. – Джон помнит, как и свой стыд перед одетым в аккуратную школьную форму братом. – Я смотрел на тебя и знаешь, о чём я думал? – Губы Теона движутся вниз, он принимается расстёгивать рубашку Джона, пуговицу за пуговицей, горячее дыхание обжигает кожу. – Как это всё нечестно. - Его язык скользит по груди Джона, оставляет влажную дорожку до пупка. – Два мальчика. Одного возраста. От одного отца. – Он сосёт кожу у самой ключицы, Джон вздрагивает, вцепляется пальцами в простыни. – И такая разница. Охранник проходит по двору, им слышны его шаги по гравию. Теон тянет вниз брюки Джона, освобождая член. Он такой твёрдый, что почти больно: сначала дразнящая рука Робба за ужином, теперь эти нежные поцелуи. А в голове благословенная пустота, он и вправду не может больше думать. Он позволяет себе застонать, сдаваясь под прикосновениями. - Но знаешь что? – говорит Теон, пристроив голову у него на бедре. – Это не должно иметь значения. Ты уже не тот мальчик. – Он раздвигает ноги Джона, кладёт ладони ему на талию. – Не нужно держаться за прошлое. – Язык попеременно рисует то круги на коже, то слова. – Теперь у тебя есть мы. - Есть вы, - бормочет Джон, у него кружится голова. Он прижимается щекой к щеке Робба, ощущает слюну на коже и запах того самого Гран Крю. - Мы всегда будем заботиться о тебе, Джон, - обещает Теон, перед тем, как взять в рот. А затем остаются лишь губы Теона, язык Теона, тепло Теона, поглотившее его целиком. Наконец-то Джон чувствует себя дома.