Danse Macabre

«В окопах не бывает атеистов» - говорит старая пословица. Так и есть, человек будет цепляться за любую соломинку в надежде избежать страшной судьбы. Мистер Кэттлблэк не стал исключением. - Я сейчас сниму кляп, - говорит Теон. – Будешь себя хорошо вести? – Мужчина энергично кивает, как будто почти поверив, что они позволят ему уйти живым. Теон передаёт Джону пистолет. - В голову, - приказывает он. Мальчики поднимаются с колен, Джон одной рукой надёжно обнимает Робба, положив подбородок ему на плечо. Второй рукой он целится прямо в висок мужика, вдавив дуло в кожу. Мальчик многому научился, думает Теон. Его охватывает гордость при виде того, как твёрдо Джон держит оружие, какой холодной расчётливостью блестят его глаза. – Вот так, расслабься, - ласково говорит он, снимая шарф. – Ты всё делаешь правильно. - Мы лишь хотим спросить тебя кое о чём, - добавляет Робб, крепче прижимаясь к брату. - Нам нужен не ты, - продолжает Теон. – Ты же просто выполнял приказ. Мужчина тяжело дышит, раздувая ноздри, отчаянно хватает ртом воздух, словно оказался под водой. Но ведь страх такой и есть, глубже любого океана. - Просто выполнял приказ, - хнычет он. - Мы понимаем, - говорит Теон. – Чей приказ? Мистер Кэттлблэк оседает на сиденье унитаза, обхватив себя руками в защитном жесте. Он опускает взгляд на блестящий мраморный пол кабинки. - Ладно, как хочешь, - пожимает плечами Теон. – Дай мне нож, парень. Робб передаёт ему пружинный нож, достав его из заднего кармана, где тот хранится не замеченный большинством металлоискателей. Всё происходит очень быстро, но Джон всё равно недовольно фыркает и опять притягивает брата ближе, словно ему невыносимо разорвать контакт. Губами он прижимается к шее Робба. Рука с направленным пистолетом остаётся твёрдой, даже когда он проводит языком по коже и мягко прикусывает мочку уха. Теон открывает лезвие и проверяет остроту, коснувшись его большим пальцем. Одобрительно цокает языком. - Ты такие игры предпочитаешь? – спрашивает он. - Н… нет, - мужчина бледнеет. – Пожалуйста. - Тогда отвечай, - советует Теон. – И мы тебя отпустим. Глаза мистера Кэттлблэка всё так же смотрят в пол, поэтому Теон, повторяя за мальчиками, медленно подносит лезвие к шее того и проводит по открытой коже. Он слышит позади низкий стон Робба, почти чувствует напряжённость руки Джона, удерживающей пистолет. В предвкушении близкой расправы у него кружится голова. Месть – не блюдо, думает он, это афродизиак. - Ладно, ладно, - выдавливает из себя Кэттлблэк. – Мы не хотели никому ничего плохого, честно. Это был просто… приказ. Понимаете? Водитель… у него было оружие… нам пришлось. А парню мы ничего не сделали, с ним же всё в порядке. А вот это ложь. С Роббом далеко не всё в порядке, он настолько травмирован, что, возможно, никогда больше не будет в порядке. Но Теон всё же спокойно кивает. - Всё это хорошо. Но кто отдавал приказ? - Не знаю, - губы мужика дрожат, он следит взглядом за ножом, всё ещё поглаживающим кожу. – Не знаю, кто заказал. Я просто… Есть человек, понимаете? Он вроде как… бизнесмен. По этим делам. Он… знает людей. Знает людей, которые делают работу для других людей. – Изо рта его вырвался тихий вой. – Мне нужны были деньги. Тот человек сказал… всё можно устроить. - И не солгал, - согласился Теон. – И кто же он? - Никто не знает его настоящее имя, - пробормотал мистер Кэттлблэк. – У него магазин в Кэмден-Таун. Торгует антиквариатом, монетами. Его называют Мизинцем. Больше я ничего не знаю, клянусь. - А, может, ещё что-нибудь, - настаивает Теон. – Подумай очень, очень хорошо. - Клянусь, это всё. Пожалуйста. - Ну, ладно, - говорит Теон. – Ты хорошо себя вёл. Очень нам помог. Мы этого не забудем. – Мужчина вздыхает едва ли не с облегчением. – А теперь слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты ещё раз открыл рот. Я опять завяжу тебе рот шарфом. Нам не нужно, чтобы ты орал, что тебя убивают. Досчитаешь до ста и лишь после этого уйдёшь. Понятно? Голос мужчины дрожит. - Понятно. Он покорно открывает рот и не осознаёт, пока не становится слишком поздно, что рука Теона держит не шарф. Это вторая рука, и нож протыкает его язык насквозь. Какое же удовольствие каждый раз наблюдать, с какой лёгкостью плоть поддаётся под сталью, как мышцы расходятся под твёрдой рукой. Глаза мистера Кэттлблэка закатываются, должно быть, шок приглушает боль, но пальцы царапают губы, кровь течёт по подбородку. Он кричит, но слышно лишь тихое бульканье. - Нам не нужно, чтобы ты орал, что тебя убивают, - говорит Теон. *** Сквозь шторы пробиваются проблески рассвета, но в это время года светает поздно, так что скоро пора будить мальчика. А Теону не хочется. Он бы предпочёл улучить ещё несколько секунд этих бесценных страданий: смотреть на безвольное тело, жмущееся к груди, на блестящие медные кудри, щекочущие подбородок. Уже неделя прошла с того дня, как Робб попросил его лечь с ним в постель. Но на том всё, он лишь прижимается к нему, кладёт голову на плечо. Иногда утыкается носом в шею Теона и едва слышно вздыхает, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в свои тайные сны. Это мило, у Теона кружится голова от осознания собственного могущества в завоевании полного доверия мальчика. Но это и страшная пытка, потому что Теон так возбуждён, так близок к разрядке, а мальчик просто спит. Не сказать, что он не пытался намекнуть. Он усаживает Робба и рассказывает ему разные истории. Правдивых среди них мало, но зато одна грязнее другой. Робб пьёт его рассказы, словно вино, дышит быстрее и широко распахивает глаза, но при этом не говорит ни слова. А иногда извиняется и уходит в туалет. Теон стоит у двери, как положено телохранителю, и может лишь воображать, чем Робб занимается за закрытой дверью. Гадает, как выглядит Робб, когда трогает себя. Закусывает ли он губу, обхватывая член ладонью? Откидывает ли голову на стену? А когда кончает, он, должно быть, открывает рот и зажмуривается? Стыдно ли ему после? Если да, то Теону хотелось бы сказать, что не надо, ведь он, наверное, очень красив в эту минуту. Поэтому Теон обнимает мальчика и воображает: вот он прижимается губами ко лбу, спускается по щеке, рисует языком круги на горле, ставит засосы, что останутся на несколько дней. Их губы соприкасаются, Теон ловит его стоны, проникает в него языком и пальцами, пока Робб уже не может понять, почему ждал так долго. Член твердеет сильнее, терпение на исходе, а воображение заходит дальше: он обеими руками хватает Робба за талию, переворачивает на живот, стягивает эти дурацкие пижамные штаны. Сжимает обе руки над головой, прижимает его к матрасу, но только когда он засовывает пальцы ему в задницу, мальчишка с воплем просыпается. Он дёргается и вырывается, но Теон раздвигает ему ноги, и он такой узкий, когда в него протискивается член, медленно, безжалостно. «Заткнись и получи», - шипит Теон у уха. – «Недотрога чёртова». Теперь он уже с силой вбивается в Робба, с каждым толчком член погружается до основания. «Ты пригласил мужика к себе в постель. Чего ты ожидал?». Робб роняет слёзы, оставляющие следы на накрахмаленных и выглаженных простынях… А теперь Теон чувствует себя виноватым, но это всего лишь грязные фантазии, ведь так? Просто тёмные мысли на рассвете. Он никогда бы так не поступил, даже самый лёгкий поцелуй невозможен без инициативы со стороны самого Робба. Теперь он знает с полной ясностью: у мальчика нет никого, кроме него, и чувство ответственности едва ли не больше, чем он способен вынести. Он не имеет права предать его доверие. В комнате светлеет, солнечный свет согревает подушку. Робб медленно открывает глаза. Смотрит на Теона, трётся носом у него под подбородком. - Спасибо, - шепчет он. И по-прежнему ничего не понимает. Рабочее время тянется бесконечно, и к полудню даже Роббу не терпится уйти. У него дрожат руки, а Теон не может понять, что он надеется получить от этой игры в детективов, но подчиняется ему, как обычно. Они выходят через заднюю дверь, Теону совсем не хочется встретить кого-то по пути. Если бы только мистер Старк знал, что он везёт его сына на восток, в сторону Хакни, где высокие бетонные коробки домов нависают над головой, словно стражи погибшей цивилизации. Он паркует машину у центрального входа и сразу же кладёт руку на пистолет. Робб держится позади. - Покараульте, - говорит Теон играющим на дороге мальчикам. – Когда вернусь, каждый получит по фунту. – Они сразу же окружают машину, глядя на него серьёзными глазами с грязных лиц, и ему остаётся только надеяться, что обещания будет достаточно, чтобы сохранить машину целой и невредимой. - Пойдём по лестнице, - говорит он Роббу, входя в подъёзд, освещённый мерцающим флуоресцентным светом. – Никогда не входи в лифт в подобных местах. Мальчик отвечает ему недоверчивым взглядом. - На шестнадцатый этаж? - Что ж, - Теон улыбается. – Давай наперегонки? *** Глаза Робба горят восхищением, словно у ребёнка, которым ему следовало быть несколько лет назад. Джон проводит ладонью вниз по его груди и останавливается у ширинки джинсов, поглаживая пальцами член. Теон качает головой. - Никакого траха, мальчики, - приказывает он. Ему известно, как отчаянно им хочется касаться друг друга, выплеснуть наружу возбуждение в тот же миг, как жизнь покинет этого мужика. Но у него на них другие планы. – Сегодня вы принадлежите мне. Джон стонет, всё ещё поглаживая брата между ног, а Теон никогда не мог выдержать его разочарованный взгляд, так что он неохотно разрешает: - Можешь подготовить его для меня. Сам он опускается на колени рядом с мужчиной, опускает ладонь в перчатке на дрожащие ноги, слушает его приглушённые мольбы. Как же приятно наблюдать медленную смерть врага. Каждая капля крови, каждый безнадёжный спазм – компенсация за то, что они сделали мальчику, что они сделали самому Теону. И мужик, наверное, сам это понимает, и не сопротивляется уже, лишь смотрит с ужасом, когда Теон шлёпает его по голове. - Не падай в обморок, - предупреждает он. – Мы ещё не закончили. Как вы думаете, мальчики, - спрашивает он, пока Джон расстёгивает джинсы Робба и жадно поглаживает его ноги и зад, - чего человек боится больше всего? - Смерти, - таков ответ Джона: простой, прямой, по существу. - Смерти, - повторяет Теон. – Страшно, не вопрос, но это слишком абстрактно. – Нож проходится по костюму, разрезая и ткань, и кожу. – Никто не знает, что будет, когда мы умрём. Мы сами понапридумывали разное. Реинкарнацию. – Вертикальный разрез, мужик дёргается. – Вечный покой. – Теперь горизонтальный. Мистер Кэттлблэк пытается отстраниться, но он двигается вяло, и пистолет Джона упирается ему в висок. – Рай. - Он не попадёт в рай, - говорит Робб и слегка дёргается, когда пальцы брата проскальзывает под пояс штанов. - Да, пожалуй, не попадёт, - соглашается Теон. – Есть ещё какие-то предположения? - Самый первобытный страх мужчины, - начинает Робб, сладко постанывая и выдавая тем самым, что пальцы Джона медленно приближаются к заднице, - это страх кастрации. Буквально и метафорически. Если верить Фрейду, конечно. Теон кивает. Кастрация, ему нравится, как звучит это слово. - Слышал, мистер Кэттлблэк? Расскажешь ещё что-нибудь, парень? - Ну, это связано с эдиповым комплексом, - объясняет Робб, чередуя слова и стоны. – Мальчику хочется, чтобы мать принадлежала только ему, и он рассматривает отца, как единственную преграду на своём пути. – Он вздрагивает, руки безвольно повисают, бёдра слегка толкаются вперёд, когда брат проникает в него пальцами. - Он хочет трахнуть собственную маму? – спрашивает Теон, похлопывая ножом по паху Кэттлблэка. - Испытывает желание, да, - хнычет Робб. Из-за его спины видны серьёзные и мрачные глаза Джона, пальцы того движутся всё быстрее. – Отец становится соперником за любовь матери. И ребёнок начинает его бояться. - Думает, что папа отрежет ему член? – Брюки легко расходятся под лезвием, и теперь мужчина сопротивляется, рвётся и изворачивается, он понимает. Теон дёргает его за волосы, впечатывает голову в сиденье унитаза. Мужик оседает с помутневшими от удара глазами. - Ну… Он знает, что отец крупнее. Сильнее. – Робб отклоняется назад, раздвигает ноги, чтобы Джон мог войти глубже. – Он может воспользоваться своей властью для разрушения планов мальчика по овладению матерью. Предупреждающий удар, если угодно. - То есть? - Уничтожить источник конфликта. Пенис мальчика. - Вполне разумно, - соглашается Теон. – Вырвать проблему с корнем, так сказать. – Он хватает член мужчины, но, возможно, автоматический нож – не самый подходящий инструмент, думает Теон, ведь ему требуется три сильных движения, чтобы разрезать толстое мясо. Крики звучат, словно царапанье мела по школьной доске, словно хруст шагов по свежему снегу. - Общий страх потери пениса называется «страх кастрации», - заканчивает Робб. Глаза его почти закрыты, губы, наоборот, приоткрыты, губа закушена. Теперь, когда пистолет больше не нужен, Джон грубо поворачивает Робба к стене и тянет его голову вниз, чтобы лучше было видно медленно собирающуюся на полу кровь. - Боже, - вздыхает Теон, вытирая нож о костюм мужчины. – Разве можно устоять, когда он так говорит?