Danse Macabre

После полудня небо темнеет, тяжёлые капли барабанят по лобовому стеклу, а над роскошными особняками Кенсингтона нависают тучи. Робб проверяет своё отражение в зеркале. Синяки выглядят не так уж плохо, лишь несколько ярких следов на правой щеке, но он не может заставить себя не касаться их. - Так что? – спрашивает Теон, когда охрана пропускает их во двор. – Когда мне тебя забрать? Голос у него бесстрастный, и это значительный прогресс по сравнению с прошлым вечером, когда он молча выслушал их объяснения, после чего схватил плащ и вышел за дверь. Робб не знает, где он был: в каком-нибудь грязном клубе, а может, с девушкой. На рассвете его разбудило стаскиваемое одеяло и прикосновение волос, когда Теон пьяно плюхнулся в постель. И он до сих пор ничего не сказал: ни об их безответственности, ни о грязной одежде, ни о поездке в Камден. Ни единого слова, но теперь хмурое выражение на его лице сменило привычную улыбку. - Не нужно, - отвечает Робб. – Я попрошу Сансу подвезти меня домой. Теон вздыхает, плотнее сжимает губы, не снимая ладони с рычага переключения передач. Робба пугает не его гнев, а то, что он всё держит внутри, хотя оно вот-вот вырвется наружу, разорвав его кажущуюся невозмутимость по швам. Робб опять переводит глаза к зеркалу. У него никогда не получалось сносить молчание. Теон точно ничего не забыл, он всегда был злопамятным, и эта черта его характера появляется в самое неподходящее время. Робб уже почти мечтает о выговоре. Но вместо этого Теон проводит пальцем по щеке, поглаживая синяки. - Хочешь, пойду с тобой? – тихо спрашивает он. - Нет, всё в порядке, - отвечает Робб. Лучше, если мать пореже будет встречаться с Теоном. Визит и так уже будет достаточно неловким из-за синяков, но он никак не может выкрутиться. Он уже так давно обещал Сансе сходить куда-нибудь вместе с ней. Что она скажет? Хочется надеяться, что ничего. Сестра знает лучше, чем кто-либо другой, что есть темы, которые не обсуждают. Робб выбирается из машины на мокрую аллею. Он приехал слишком рано, младшие дети, должно быть, всё ещё занимаются своими внешкольными делами: плаванием или фехтованием. Он замечает, что в комнате Сансы горит свет. Наверное, она переодевается после школы, но в остальном дом полностью тих. Шаги эхом разносятся по коридору. В окно виден двор, голые деревья гнутся под порывами холодного ветра. Когда дверь кабинета внезапно распахивается, сердце прыгает в груди. Нет, не может быть. Его не должно быть здесь. Робб замирает на месте. - Отец? – спрашивает он. – А где мама? - Твоя мать отдыхает, - говорит отец. Даже в это позднее время его костюм по-прежнему в идеальном состоянии, волосы зачёсаны назад. – Давай поговорим в кабинете, пока твоя сестра не будет готова. – Он жестом приглашает Робба следовать за собой. И Робб следует, скользит взглядом по экранам, бухгалтерским книгам, обтянутым кожей, пока отец закрывает дверь и садится в своё кресло возле камина, наливает себе бокал вина. Робб садится на своё обычное место напротив него, ощущая себя замёрзшим и беззащитным, как никогда ещё в этой комнате. - Как у тебя дела, Робб? – спрашивает отец, поднося бокал к губам. - Хорошо, - отвечает Робб. – Со мной всё хорошо. - Я слышал другое. - А? – запинается Робб. - Я разговаривал с твоими профессорами, - говорит отец. – Я крайне разочарован. Университет для тебя – пустая трата времени? - Что? – едва слышно отвечает Робб. – Нет, отец, всё не так. - Ты невнимателен на занятиях. Засыпаешь на лекциях. – Взгляд пронизывающий, голос резкий. – Работы сдаёшь с опозданием. Если вовсе сдаёшь. Всё правда, Роббу нечего возразить, и удивляться тоже нечему. С того самого случая ему сложно сохранять концентрацию, слова растворяются в воздухе ещё до того, как достигают ушей, он то и дело погружается в свои мысли. Когда-то это называли синдромом дефицита внимания, но сейчас это зовут обычной ленью – и как тут объяснишь? Любые объяснения будут восприняты, как беспомощные оправдания. Поэтому он молчит, поднимает ладонь, чтобы прикрыть щёку, наблюдает за отцом, медленно пьющим вино. - Я не допущу, чтобы ты подвёл меня опять, - в конце концов, говорит отец. – Если тебе нельзя доверять жить самостоятельно, тебе придётся опять вернуться сюда, где я смогу присматривать за тобой. - Нет, отец. – У Робба расширяются глаза, его охватывает паника. – Я постараюсь изо всех сил. - Я не о многом тебя прошу. – Он наклоняется вперёд в кресле, упершись локтями в подлокотники. Заметил ли он синяки? Почему он ничего не говорит? – Закончи учёбу. Займи своё место в компании. На это ты способен? – тихо спрашивает отец. – Или ты всё ещё тот же больной мальчик? - Я способен, - шепчет Робб с горящим лицом. – Я буду хорошо себя вести, отец. Обещаю. - Это твой последний шанс, - заключает отец. – Больше мы на эту тему говорить не будем. Робб кивает. Всё внутри него сжимается от возмущения, но, что хуже всего, ещё и от своеобразной благодарности. Потому что отец не привёл бы его сюда, не стал бы выговаривать, если бы не беспокоился по-настоящему. Он ничего, совсем ничего бы не делал, если бы не беспокоился. *** Это неправильно – чувствовать такое. Неправильно, и так не должно быть. Может, его отец всё же прав, может, Робб действительно больной и не подлежит лечению. Эти мысли не дают ему уснуть ночью, заставляют ворочаться под одеялом, и даже обнимающие руки Теона не приносят облегчения. Робб знает, что у больных фантазий, одолевающих его разум, есть логическое объяснение. Есть и название – генетическое сексуальное влечение, так кажется? Сексуальное притяжение между родственниками, впервые встретившимися во взрослом возрасте. Но название никак не помогает снять возбуждение, от названия очень мало проку, когда он смотрит, опять и опять, на пухлые губы Джона, на его спутанные волосы, падающие на глаза. Джон мало говорит, и теперь Робб втайне рад этому. Потому что когда Джон его слушает или, того лучше, когда он рисует, Робб может позволить себе ласкать глазами его ключицы, едва видимые в вороте рубашки, смотреть, как сокращаются мышцы руки, когда он водит карандашом. Робб не может похвастаться хорошим вкусом в области искусств, но ему нравятся рисунки Джона. В них его мир: унылые виды из окна квартиры, хулиганы, разбивающие магазинные витрины, бродячие псы, лакающие воду из водостоков. Зима уже на пороге, и сегодня в ресторане так жарко, что им приходится снять блейзеры, и он задевает рукой руку Джона. Мягкие волоски ощущаются на коже, словно прикосновение бабочек. Робба пронзает дрожь. Он больше не может отрицать, насколько серьёзно влип. Уже давно за полночь, а он всё ещё не спит. Завтра его ждёт кошмарный день в колледже, хуже, чем обычно, если он не поспит хоть немного. Но жар в животе не отпускает, так что он закатывает рукава, прижимается ближе к распластанному телу Теона, пытается вернуть то же ощущение, прикасаясь к его руке. Не совсем то, но достаточно близко. В голове начинает оформляться мысль. По крайней мере, это не извращение, не настолько… - Эй, - бормочет Теон с полузакрытыми глазами. – Ты в порядке? - Да, - отвечает Робб и одёргивает рукава. – Не спится. – Он знает, о чём Теон всегда рад поболтать, знает, чего тот хочет, так что поощряет его, а, возможно, и себя, ведь эта болезнь захватывает его целиком. – Что ты делал прошлой ночью? - Прошлой ночью? – зевает Теон. – Я знаю одну цыпочку, её зовут Джейн, живёт в Митчеме. – Он накручивает волосы Робба на палец. – Но тебе не нужно слушать об этом. - Не нужно? - Не нужно, - фыркает Теон. – Тебе же больше нравится о мальчиках, не так ли, парень? На щеках Робба вспыхивает румянец. Он отворачивается, разглядывает тени на стене спальни, пока Теон шепчет за спиной: - Я расскажу тебе о мальчике. Робб молчит и не двигается. - Встретил его в клубе. С симпатичными веснушками на носу, с рыжими кудряшками, может, чуть светлее твоих. – Теон обнимает его обеими руками. – Такая жадная шлюшка. Пока мы танцевали, он тёрся членом о мою ногу, словно маленькая сучка. Я отвёл его в туалет… - Робб сомневается, что у мальчика были рыжие кудряшки или веснушки или что он вообще существует. Интересно, мог бы он сам сделать то же: опустится на колени, расстегнуть штаны Теона… Что бы он почувствовал? Была бы разница? - А кто это делает лучше? – спрашивает он. – Девочки или мальчики? - Мальчики, без вопросов, - отвечает Теон. – Даже если ты не из таких. Да просто закрой глаза и притворись, что это девчонка делает тебе самый классный минет в твоей жизни. Возможно, Робб тоже так сможет, притвориться. Что-то делать надо, это ясно. Он бесцельно бродит с урока на урок, на переменах утыкается в планшет, читает одно предложение опять и опять. И зародившаяся ночью идея развивается уже днём. Игнорировать её никак не получается, как не получается игнорировать дискомфорт, когда позже в тот же день он сидит рядом с братом, наблюдает, как тот рассеянно облизывает губы, эти губы… - Робб? – спрашивает Джон. – Ты в порядке? - Да, - Робб вытирает лицо. – Трудный день, вот и всё. Ему плохо, он растерян, болен, ненормален. И тут ничего не поделаешь, просто нужно набраться смелости. Поэтому когда темнеет, и Джон ждёт в машине, он роется в кошельке в поиске денег. Он уже не знает, что подарить Джону, не может дать ему то, чего в действительности хочет. Сердце бьётся быстрее, под волосами собирается пот. - Я хочу, чтобы ты дал ему это, - говорит он Теону. - Конечно, - Теон больше не спорит с ним на эту тему. И он согласится, он должен. Робб бросает взгляд в коридор, чтобы убедиться, что там пусто. Он не будет тереться о Теона, как тот мальчик в клубе, не может он так, но он обхватывает его руками, пока их тела не соприкасаются. - Ещё я хочу, чтобы ты поцеловал его. Теон замирает. - Ты издеваешься? - Да ладно, тебе же нравятся мальчики, - умоляет Робб. – Ты постоянно об этом говоришь. - И я сам выбираю мальчиков, которые мне нравятся, - обрывает его Теон. – Не знаю, в какие игры ты играешь, парень, но этого не будет. Но Теон не откажет ему, он не может, так что Робб придвигается ближе, трётся щекой о его шею, прижимается губами за ухом. - Сделаешь это, - шепчет Робб, - я позволю поцеловать и меня. *** Кафе тщательно декорировано под старину: плитка ручной росписи, цветастый фарфор, выбеленная стена, а на ней - нацарапанное мелом на доске меню. Предполагается, что это должно вызывать чувство ностальгии, тоски по прошлому, в действительности никогда не имевшего места, но Робба такая аляповатость лишь раздражает. Он старается вслушиваться в болтовню сестры о свиданиях и мальчиках. Для человека, близко не знакомого ни с тем, ни с другим, говорит она об этом слишком много. Санса не ходит на свидания. Он никогда не видел её с мальчиком, возможно, она подняла эту тему, чтобы найти с ним общий язык. - А как ты, есть девушка? – Она ставит локти на состаренный деревянный стол. – Или парень? Он откидывается в мягком бархатном кресле, сузив глаза. - Что? - Ну, - она понижает голос, - ходят слухи. Робб знает о слухах. В него тыкают пальцами, шепчутся за спиной, а иногда говорят и в лицо: эй, Старк, правда, что тебе отрезали пальцы на ногах, запирали в ящик, били током, заставляли сосать член? Что бы там ни было, он всё это уже слышал. - Ничего, - говорит Санса. – Я знаю, что маме не нравится Теон. – Она макает бисквит в кофе, медленно жуёт. – Но он всегда был так добр к тебе. - Так и есть. – Робб думает о молчании Теона, о подавляемом гневе, о резком запахе кожи заднего сиденья машины. – Он добр, но… - Арья и малыши… они не помнят, как всё было, - говорит она. – Но я никогда не забуду. Не знать, жив ли ты, думать о том, как тебе, наверное, страшно… - голос у неё дрожит. – Когда ты вернулся, я едва узнала тебя, такой худой, а волосы полностью обриты… но не только это, ещё… глаза, такие пустые… Она едва заметно ёрзает. Санса всегда была плаксой, и Робб вспоминает, что и сам был таким же когда-то, что он плакал и умолял, пока не охрип окончательно. - Прости, - шепчет она, накрывая ладонью его руку. – Ты не любишь об этом говорить. Я лишь пытаюсь сказать, что все просто притворялись, что ничего не было, но Теон помог тебе пройти через это. – Она сжимает его ладонь. – Тебе не нужно говорить мне… есть ли что-то между вами. Я лишь хочу, чтобы ты знал – что бы ты ни решил, я на твоей стороне. Он сжимает её ладонь в ответ. Её слова, такие нежные и доброжелательные, оставляют пустоту внутри. А что бы она сказала о других его решениях? Он никогда не чувствует сожалений, бледные лица мертвецов не преследуют его по ночам. Но сейчас, под яркими огнями кафе, на него обрушивается понимание: того брата, которого представляет себе Санса, больше нет. Он не достоин её любви, он прогнил до костей. Она не будет на его стороне, когда узнает, что он застрелил человека, зарезал другого, и что они собираются выследить этого Бейлиша, заставить его говорить, а после Робб лично схватит его за бороду и вырежет ему на горле новую улыбку. Они допивают кофе, но Робб пока не хочет возвращаться домой. Возможно, он мог бы всё прекратить, думает он в машине, пока ни о чём не подозревающая сестра кладёт голову ему на плечо. Скажет Теону и Джону, что с него довольно, что он, наконец-то, готов отпустить прошлое. Начнёт серьёзно учиться, внимательно слушать на лекциях, вовремя сдавать работы. Он мог бы заставить отца гордиться им, он знает, что может. И контактная информация инспектора всё ещё лежит тяжким грузом в глубине телефона. - Ещё рано, - говорит он Сансе. – Давай заедем туда. Сестра не задаёт вопросов, и он любит её за это. Она просто говорит шофёру, чтобы он высадил их у главного офиса компании. В этот час там почти пусто, запоздавшие сотрудники торопятся закончить работу, быстро стуча по клавишам компьютеров в кабинетах открытой планировки. Они знают это здание, как свои пять пальцев, когда-то целыми днями бегали по коридорам, играли в прятки под столами, за рядами сканеров и принтеров. Робб достаёт ключ-карту, отпирает дверь в отцовский кабинет. Там тоже ничего не изменилось: тот же густой запах сигарет, красный кожаный диван, собирающие пыль дипломы на стенах. - Помнишь, как мы хотели напугать отца? – спрашивает Санса. – Мы спрятались в этот шкаф. Робб кивает. - И уснули, да? - Да, - она улыбается, берёт его за руку. Они стоят у пуленепробиваемого окна, смотрят на огни города. – Сюрприз удался, он очень удивился, обнаружив нас там. Роббу хочется улыбнуться в ответ, но горло перехватывает спазмом. Если бы можно было вернуться в то время, когда всё было просто и понятно, а они были лишь рыжеволосыми веснушчатыми детьми, смеющимися так громко. Но он не может точно сказать, когда всё пошло не так, он не знает, с какой точки нужно исправлять прошлое, и слёзы затуманивают взгляд. - Знаешь, он любит тебя, - тихо говорит Санса и поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку. – Он не очень умеет это показать, но он очень волнуется о тебе. И Роббу нужно в это верить, необходимо. Иначе он сойдёт с ума.