Danse Macabre

- Врата Небес откроются, - восклицает бородатый мужчина, - и на землю хлынет дождь! Не нужно становится пророком, чтобы заметить это, думает Теон. Дождь не прекращается с того времени, как он днём покинул особняк Старков. Капли барабанят по чёрному зонту, стекают ручейками по истёртым камням, которыми вымощен Ораторский уголок в Гайд-парк. По крайней мере, сейчас дождь очень кстати: если уж Теону приходится выслушивать это дерьмо, пусть хотя бы атмосфера будет соответствующая. - Он сотрёт с лица земли всё живое! – мужчина размахивает худыми руками, ветер треплет длинные спутанные волосы, пока вытянутое лицо с острым подбородком не покрывается сеткой седых прядей, словно водорослями. Поблизости собирается толпа, в промежутках выкрикивающая насмешки и каверзные вопросы, но даже не пытается заткнуть его. Проповедника окружают последователи Церкви Всемирного Потопа с сурово сложенными на груди руками. - Все грешники будут уничтожены небесным дождём! – распинается проповедник. – Сейчас последний шанс покаяться! - Что за идиот, - шепчет женщина Теону, качая головой. - Вы даже представить себе не можете, - отвечает он. Теон засовывает мокрый зонт подмышку и закуривает, наблюдая за толпой и уличными торговцами, предлагающими покупателям свой бесполезный товар: солнечные очки, ручки, фигурки Санта-Клауса. - Покайтесь, конец близок! – Мужчина подходит ближе. Теон выбрасывает сигарету, давит её каблуком и начинает проталкиваться к перилам Ораторского уголка, где теперь стоит проповедник со своими последователями, с его серого полосатого пальто стекают капли дождя. - Назад, - говорит один из последователей. – Слишком близко. - Пропустите его, - отвечает на это проповедник. – Я так и думал, что это ты, мальчик. Сделав последние несколько шагов, Теон осознаёт, что его ладони до боли стискивают зонтик, ведь он оказывается лицом к лицу с последним оставшимся у него родственником. - Рад видеть тебя, дядя Эйерон, - говорит он. - Правда? – насмешливо спрашивает тот. – Я не видел тебя на похоронах твоего отца. У тебя есть дела поважнее, надо полагать, служить марионеткой Старков. - Я не марионетка, - Теон ощущает в горле знакомый горький привкус. А ведь он был там: припарковался у кладбища, сидел в машине, одетый в свой лучший костюм, неподвижно держа руки на руле. Но дяде такое не расскажешь, если не хочешь, чтобы тебя считали слабаком. Когда они разговаривали в последний раз, Теону было семнадцать, и он был бездомным, а дядя Эйерон проводил дни за игрой в бильярд и драками по барам. Пять лет в тюрьме изменили его, без сомнения, а ещё обращение к новой религии, но черты его лица всё так же неумолимы. - Нет, - в смехе дяди звучит сарказм. – Тебя наняли следить за нами, а не за их сыном. Не скажешь, что тому парню нужен был надзор. – Пальцы перебирают бороду, распутывая узлы. – Это похищение, в конце концов, стало благословением, не так ли? Все так жалели бедного старину Неда, что никого не волновали делишки Старков. Скажи, мальчик, они всё ещё продают оружие нью-йоркским бандам? - Я не знаю, - отвечает Теон, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Я в этом не участвую. - Конечно, не участвуешь, - ухмыляется дядя. – Ты ведь лишь шлюха Робба Старка. Теону удаётся сохранять видимое спокойствие, но внутри нарастает гнев. Он не знает, что именно его разозлило: грязные выдумки дяди Эйерона, непослушание Джона и Робба или пролитая кровь семьи, которую он никогда не любил. - Я не… - начинает он. - Избавь меня, - отмахивается дядя. – Я знал, что ты ненормальный, но никогда бы не подумал, что ты предашь собственную семью. - Не Старки отправили их в тюрьму, - отвечает Теон, сцепив зубы. – Я пытаюсь всё исправить, дядя. - Правда? – Дядя склоняет голову и жестом подзывает Теона ближе. – Это как-то связано с тем, что люди Ланнистеров мрут, как мухи? - Я не знаю, - тихо говорит Теон. – Но я кое-что раскопал. Есть человек, Петир Бейлиш, его ещё называют Мизинцем. Он в этом замешан. Однажды я видел его у его магазина в Камдене, но кроме этого – ничего. Ни записей, ни адреса. Он словно призрак. – Дядя не отвечает, лишь глубже погружает пальцы в гущу промокших волос. – Когда-то ты знал разных людей, дядя. Поможешь мне найти его? - Я оставил этот грешный мир позади, мальчик, - говорит дядя, подставляя ладонь под дождь. – Может, тебе стоит помолиться. - Молитвами не отомстишь за семью, - шипит Теон. – Око за око, верно, дядя? Ты всё ещё Грейджой. Как и я. - Посмотрим, - дядя придвигается, пока и его голова не оказывается под защитой зонта, глаза под тяжёлыми веками блестят. – Возможно, я знаю того, кто может тебе помочь. – Тёплое зловонное дыхание у самого уха. – Слышал когда-нибудь о Болтонах, мальчик? *** Они проезжают половину дороги до дома Джона, а Теон всё ещё убеждает себя, что он этого не сделает. Чем дальше на восток, тем хуже становится дорога, то и дело встречаются рытвины и разбитые фонари. Он включает фары. Джон сидит слева, свернувшись на пассажирском сиденье, прислонив голову к окну, а руками обнимая колени. Он совсем неплохо выглядит, когда нормально одет, вынужден признать Теон. Тощий, как палка, может, и не его тип, но в последнее время тип Теона ограничен рыжими кудрями, веснушчатой кожей и юношеским румянцем. Но всё же, он целовал немало людей, до которых ему не было никакого дела, может сделать это ещё раз. А по возвращении он сразу же отправится в комнату Робба и потребует свою награду… И ещё унизительней просьбы Робба то, насколько быстрее бьётся сердце от одной мысли, что он сможет его поцеловать. Он слишком быстро ведёт машину, руки дрожат. Вот будет смеху, если он разобьёт машину ещё до того, как успеет дотронуться хоть до одного из них. Он заставляет себя глубоко дышать, сосредоточившись на проезжающих навстречу машинах, и к тому времени, когда они останавливаются, мысли почти проясняются. Хватит лгать самому себе. Он сделает это. Он выключает мотор и давит на ручной тормоз. Что сложного может быть в одном поцелуе? Поворачиваясь к Джону, он звенит ключами. - Что ж, - начинает он, и задремавший мальчик просыпается. - Уже приехали? – Он выпрямляет ноги, вяло трёт глаза. - Да, - отвечает Теон. – Держи. – Вынув из кармана смятые купюры, он протягивает их Джону. – Он просил передать тебе это. Джон всё ещё как будто колеблется, принимая деньги, хотя они давно стали частью ритуала, такой же неотъемлемой, как дорогие рестораны и ночные поездки в автомобиле. - Спасибо, - бормочет он и выглядит при этом очень привлекательно: сонный голос, взлохмаченные волосы, падающие на глаза. Он просто ребёнок, попавший в сети извращенных игр своего брата, Роббу нравится чувствовать собственную власть, двигая людьми, словно фигурками на шахматной доске. А Теон ощущает себя хищником из-за того, что собирается сделать. Лучше поскорее покончить с этим, думает он, придвигаясь ближе к Джону. -А ещё он просил передать тебе это, - говорит он. Джон каменеет, когда Теон прижимается своими губами к его. Поцелуй получается быстрым и неловким, закрытыми губами, но мальчик не сопротивляется, не отталкивает, руки по-прежнему лежат на коленях, так что если уж Теон решился на это, он всё сделает, как надо. Он пускает в ход язык, облизывает губы Джона, а затем мягко раздвигает их. Кладёт ладонь Джону на шею, гладит большим пальцем подбородок, зарывается пальцами в волосы, а языком глубже проникает в рот. Подтягивает его ближе, соприкасается с ним лбами, и в последний раз присасывается к нижней губе, прежде чем отпустить. Джон просто смотрит в ответ, приоткрытые губы всё ещё влажные. Его потрясение вызывает у Теона желание схватить его и поцеловать ещё раз, и он ненавидит себя за это. Джон рукой нащупывает ручку дверцы и почти вываливается из машины, оставив дверь распахнутой, а сам мчится к дому, не произнеся ни слова. Дорога назад долгая, и к тому времени, как тьму сменяют яркие огни центрального района, Теону кажется, что голова вот-вот взорвётся. Всего один поцелуй, мать твою, а у него уже стоит, поэтому приходится остановиться у подъездной аллеи к дому Старков, руки дрожат так, что только с третьей попытки удаётся зажечь сигарету. Но нет, не никотин ему сейчас отчаянно нужен, а его другая одержимость, так что он швыряет окурок на землю, врывается в дом, перепрыгивает через две ступеньки лестницы и едва не стонет вслух, когда в коридоре ему преграждает путь один из охранников. - Он в своей комнате, - говорит тот. – Спит, да? - Да, наверное, - бормочет Теон. – Я проверю. Охранник странно на него смотрит, но Теону плевать, он проскальзывает мимо, кровь уже кипит в венах, когда он входит в комнату Робба. С силой захлопывает дверь, прислоняется к ней спиной. Пацан не спит. Ну, конечно. Он садится на кровати, откладывает планшет в сторону. - Сделал? – спрашивает он. - Да, - выдавливает Теон. Его словно парализует. Что он только ни фантазировал себе, но теперь, когда этот миг, наконец-то, настал, он не в состоянии протянуть руку и взять желаемое. Робб кусает губу, при тусклом свете глаза кажутся невероятно синими. Они молча смотрят друг на друга, последние три года, приведшие к этому драгоценному моменту, не дают им вымолвить ни слова. - Что ты сделал с ним, - шепчет Робб, – сделай и со мной. *** Робб возвращается домой поздно, оставляет дорожку из одежды до самой кровати. Теон с первого взгляда понимает, что у него сейчас один из тех приступов странного настроения. Он изо всех сил сопротивляется желанию утешить его, слова дяди всё ещё звучат в ушах, когда Робб голышом заползает под тёплое одеяло. Он прижимается ближе, спиной к Джону, кладёт голову Теону на плечо, его кожа мокрая от слёз. Да, настроение Робба. Ему опять тринадцать, он одинок, глаза мрачные, уголки губ опущены. Он обнимает Теона руками и ногами. Он не станет извиняться, он не просит прощения, как будто одного его присутствия достаточно, чтобы всё сделанное было забыто. К сожалению, обычно так и есть. - Робб, - Тот тихо покусывает его за шею, но Теон не может найти в себе жалость. Такая уязвимость лишь раздражает его. У них всегда так, разве нет? Робб берёт, что ему нужно, и высасывает из него все эмоции. Шлюхой тоже можно быть по-разному. – Что случилось? Плохо развлеклись с Сансой? - Не в том дело. – Следующие слова он шепчет слишком тихо, чтобы можно было услышать, но Теон понимает. Чаще всего, плохое настроение Робба связано с его отцом. – Ты не мог бы… просто… - Что? – бормочет Теон. Над щекой Робба тускло светит ночник. Ссадины выглядят ужасно, покрытые коркой, тёмно-фиолетового цвета. Теон не может смотреть на то, что сделал Джон, что Робб хотел, чтобы с ним сделали. Правда, Теон тоже часто груб, но он никогда не оставляет открытые раны. Они перешли грань, и, что хуже всего, в его отсутствие. Это больно, напоминание о том, что Роббу всегда было мало его одного. Робб медлит, прикрывая ладонью повреждённую щёку, но Теон силой убирает руку. - Нет. Не прячь. – Он наслаждается звучащей в приказе злобой не меньше, чем ненавидит себя за это. И разве сам он лучше, когда пользуется слабостью Робба, тогда как тому нужно лишь, чтобы его обняли? Что ж, он сам во всём виноват. Теон ни капли не сомневается в том, кто убедил Джона согласиться на этот план и кто должен заплатить за него. – Скажи мне, что ты хочешь, - говорит он хрипло, - или ничего не будет. Робб сглатывает, грудь дёргается в придушенном всхлипе. - Трахни меня. - Видишь? Не так уж и сложно, - говорит Теон, переворачивая его на спину. Он мог бы взять его прямо так, прижать к матрасу, но это бы напомнило о том, что сделал Джон в подземном туннеле. Щедро смазывая член, он размышляет, что же за отношения у них, что именно гнев заставляет его быть нежнее с Роббом. - Ну ладно, не плачь, - он просовывает колено между ног Робба, раздвигая их. – Ты мой. Но на самом деле это не так, это ощущение контроля, когда он входит в Робба, лишь иллюзия, и он знает это. Но всё равно кровь вскипает, когда Робб сжимается вокруг него, стонет, медленно привыкая, такой покорный под нежными касаниями. И такой красивый, с опущенными ресницами, напряжённым подбородком, веснушками на ключицах, похожих на звёздное небо, в котором Теон мог бы утонуть. Но он не будет, не может себе это позволить. Бёдра опускаются, член наполняет Робба, касается его внутри. Мальчик плачет, теперь действительно плачет. Теону больно осознавать, что он никогда не сможет заполнить эту пустоту, и его самого пугает гнев, вызываемый в нём этим плачем. Ему хочется ударить Робба прямо по синякам, сказать повзрослеть, но вместо этого он лишь толкается глубже. Может, ему следует обо всём рассказать, размышляет он. О наводке дяди Эйерона, о «Дредфорде» и об окружающих его ужасных историях, о Рамси, последнем сыне Болтона, и об обмене электронными письмами в тот час, когда солнце опустилось ниже балкона. По лицу Робба текут слёзы, он крепко обхватывает руками Теона, открывается и отдаётся, но эта покорность – лишь часть его планов, не так ли? Марионетки Старка, все они, и, возможно, пора выйти из игры. Поэтому он пока не говорит Роббу, а когда кончает в него, оргазм похож не на оглушающее землетрясение, а на последние капли, выжатые из картонки с соком. А в голове безумно вертится приглашение в «Дредфорт», каждое короткое слово, написанное Рамси Болтоном: «Пятница. Полночь. Приведи Старка».