Danse Macabre

У Рамси нож. Это первое, что отмечает Робб. Большой зазубренный военный нож, он подбрасывает его в руке и ловит за чёрную рукоятку. Другие детали Робб замечает несколько секунд спустя: прозрачное с этой стороны зеркало на правой стене, пара небольших металлических колец на письменном столе, щелчок запираемой за ними офисной двери. - Славный, клинок, а? – Рамси обнажает крупные зубы. – Подарок отца. Он опять подбрасывает нож. Ловкость движения пальцев жутковато контрастирует с неуклюжестью фигуры и аурой ленивой снисходительности. Говорит он достаточно мягко, с лёгкой примесью акцента кокни, напоминающего речь Джона, но это ничуть не успокаивает. При каждом повороте ножа сердце Робба бьётся быстрее, он делает шаг назад к столу, внезапно с полной очевидностью осознавая, что этому человеку он не очень-то нравится. - Да, неплохой, - голос Робба лишён эмоций, он застывает на месте. Он думал, что барбитураты помогут ему пройти через это… как это называется, в оцепенении? Но вместо этого он превращается в высохшее дерево: кожа – окаменевшая кора, страх смолой просачивается сквозь трещины. Глаза скользят к зеркалу, через него открывается вид сверху на помещения клуба и творящиеся на сцене непристойности. Он пытается отыскать взглядом Теона и Джона, чтобы набраться уверенности, но множество тел на танцполе заслоняют бар. Да и их ведь там уже нет, так? Они, должно быть, уже направляются сюда, ему на подмогу. Ему лишь нужно оставаться сильным, развлечь Рамси ещё немного. - Ну, довольно болтовни, - говорит Рамси. Он поддевает ножом подбородок Робба, приподнимает ему голову. Ледяное прикосновение заставляет Робба опять взглянуть на него. – Я слишком долго ждал встречи с тобой. - Зачем? – спрашивает Робб, едва выдавливая слова. Он уже знает, зачем. Есть лишь одна причина желать встречи с Роббом. Его до сих пор иногда преследуют папарацци, щелкают камерами, сочиняют заголовки о его жизни, реабилитации, отсутствии девушки. Он воплощённая мечта жёлтой прессы – богатый наследник с трагическим прошлым. - Личный интерес, скажем так. – Рамси опускает нож, но прежде чем Робб успевает облегчённо выдохнуть, обе его руки резко заламывают к столу и продевают сквозь кольца. Нажатие на кнопку, и на запястьях Робба смыкаются наручники, приковывая его. - Такая редкость встретить человека с твоим опытом, прожившего достаточно долго, чтобы поделиться историей, - говорит Рамси. У Робба в груди нарастает ужас в ритме с биением сердца. Он пытается освободить руки, но металл лишь царапает кожу. И теперь он рад, что принял наркотик, потому что иначе… его же не связывали с тех пор… нет, он не может думать об этом. Рамси улыбается, глядя на него сверху вниз. - Неудобно? – спрашивает он. – Так тебе и надо, парень. Ты эгоист. – Он медленно проводит ножом по щеке Робба. Лезвие не разрезает кожу, не причиняет боль, только холодит, но ему едва удаётся сдержать испуганное хныканье. – Ни интервью. Ни согласия на фильм. Никаких мемуаров. Это жадность с твоей стороны – держать всё у себя в голове. Робб сжимает ладони в кулаки, приказывает себе собрать разбегающиеся мысли. Бороться бесполезно, и осталось недолго, нужно думать об этом. В любой момент появится Теон, освободит его, крепко обнимет. А затем этот нож окажется в руке Робба, и он выколет бледные глаза этого Рамси, сначала один, а после и второй. - Так что представь мою радость, когда Грейджой сказал, что приведёт тебя ко мне. Он сказал, что ты его игрушка. – Рамси коснулся лезвием уголка своего рта. – Любопытно. Надменная сучка вроде тебя, и подчиняется собственному телохранителю. Это почему? Робб морщится. Он не может сказать, наручники, нож или вопрос задели больное место. - Он добр ко мне, - бормочет он. – Заботится обо мне. – Даже если он сейчас играет роль, разве это, по сути, не так? Обмен силой, таков договор, так всё и происходит. С того самого момента, когда он впервые позволил Теону прикоснуться к себе. Даже в машине, даже прошлой ночью. Рамси насмешливо фыркает. - Сказал же, я знаю всё о таких, как ты, богатых детишках. – Нож очерчивает линию шеи Робба. – Когда-то у меня был брат вроде тебя. Само совершенство. Вы думаете, что мир принадлежит вам. Считаете себя лучше нас. – Он засовывает нож под воротник. – Ты думаешь, что если будешь ублажать Грейджоя, он будет любить тебя. – Заострённый зубец впивается в кожу, и на этот раз порез настоящий. – Но мы оба видели, как он с тобой обращался. Он презирает тебя. Никому не нравятся эгоистичные высокомерные сучки. Робб подавляет рвущийся наружу всхлип, закусывает губу. Таблетки и ужас туманят разум, ему кажется, он чувствует запах крови. Рамси наклоняется к нему, шепчет у самого уха. - Никто никогда не полюбит пацана вроде тебя. Дерьмо, всё это дерьмо. Они любят его, Робб знает, что любят. Ещё немного. Он поклялся Теону, что будет сильным. Он сможет пройти через это. *** Вскоре это становится обыденностью. Робб говорит что, но Теон говорит когда, а, как вскоре обнаружил Робб, «когда» означает «постоянно». Утром Робб открывает кран, смывает сон с глаз, а Теон подкрадывается сзади, обхватывает рукой его за талию. Возможно, он хочет поцеловать его в затылок, но Робб пока ещё не позволяет этого, так что вместо того Теон поворачивает его, ссасывает капельки тёплой воды с его губ. Он никогда не смотрит, как Робб одевается в школу, но настаивает, что галстук ему он будет завязывать сам, затягивает, с силой дергая ткань, пока их губы опять не смыкаются. На школьной парковке Теон включает мотор, хватает Робба за плечи обеими руками, прижимает его голову к тонированному окну машины. Его язык скользит внутрь, в дыхании ощущается аромат утреннего кофе и сигарет. Перед самым звонком Теон притягивает его и усаживает на колени. Эта часть Роббу нравится больше всего, даже когда он чувствует твёрдый член сквозь брюки, потому что то же самое делал Джон на этом же сидении. Это самое близкое к тому, чего желает Робб. А вечером он гасит свет, проскальзывает под одеяло, прислушивается к шагам на лестнице, к скрипу пружин медленно открывающейся двери. На Теоне нет ничего, кроме штанов, когда тот ложится к нему под одеяло, крепко прижимает его к груди. Пальцы ласкают и щиплют, в дыхании теперь слышны другие запахи: ночной жизни Восточного Лондона и Джона. Язык, побывавший во рту его брата, теперь облизывает его губы, зубы жадно кусают кожу, и Робб требует: «То же самое, что ты делал с ним». Он даже не представлял, что способов целоваться так много. Всё остальное лишь заполняет время. Даже встречи с Джоном по вечерам кажутся несколько нереальными, ведь они никогда не говорят о том, что делает с ними обоими Теон. И Робб не против, он удовлетворяет свою тягу к брату, получая его непрямые поцелуи. Но этого мало, он знает, что скоро захочет большего. Он сидит в классе и на семейных ужинах, не слыша голоса вокруг, мысли бродят далеко, мышцы напряжены. Часы текут один за другим, в поцелуях и ожидании, он уже не может сказать, какой сегодня день. Он идёт по школьному коридору, бесформенные фигуры учеников бесцельно снуют вокруг. Он ничего не видит чётко, кроме единственной картины: пухлые губы брата целуют кожу на горле. И Робб врезается прямо в другого мальчика, тупая боль от удара ни на мгновение не заслоняет мысленный образ Джона. - Эй, - мальчик отпихивает его локтем. – Смотри, куда идёшь, педик. Это слово нередко можно услышать здесь, как рискованную замену «приятель», но оно выдергивает Робба из грёз. Он чувствует себя открытым, как будто этот мальчик, да и вся школа способны прочитать извращённую цепочку его мыслей. И Робб толкает его в ответ. - А ну-ка повтори, - рычит он. – Давай. Мальчик глумится. - Строишь из себя крутого, пока рядом нет телохранителя, чтобы подтереть тебе задницу, Старк? – Другие ученики тоже останавливаются возле них, и мальчик, обнаглевший от присутствия наблюдателей, добавляет с издёвкой: - Или, скорее, трахнуть тебя в задницу, да? Робб поднимает руку, всё напряжение собирается в кулаке и так чудесно впечатывается в подбородок мальчишки. Тот смотрит на него недоверчиво, даже когда Робб ударяет его коленом в пах, а затем он уже завёлся и не может остановиться. Они оба падают на пол, катаются, тяжело дыша, хватают друг друга за волосы и одежду, обмениваются яростными ударами, пока кровь не примешивается к подбадривающим крикам и запаху хлорки на полу. В полдень Робб сидит возле кабинета директора, пока тот звонит его родителям. Таким его и находит приехавший за ним Теон: в расстегнутом блейзере, мятой рубашке, прижимающего компресс к распухшему глазу. - Кулачная драка? – присвистывает Теон. – Да ты, наконец-то, ведёшь себя, как нормальный пацан. Робб отвечает ему сердитым взглядом, но он слишком устал, чтобы терпеть оскорбления. Ноги подгибаются, когда он поднимается со стула. - Они рассказали отцу? - Разумеется, - отвечает Теон, и Робб морщится. Он позволяет Теону довести его до машины, падает на сиденье. В голове нет ни единой мысли, кроме одной: что же случится, когда отец вернётся домой? - У тебя синяк под глазом будет, - голос Теона звучит на удивление довольно. - Ты бы того видел, - отвечает Робб. Теон смеётся, обхватывает Робба за плечи. - Иди сюда. Я поцелую, и всё пройдет. – Он касается губами века, обводит порезы и синяки. И спрашивает: - Что же на тебя нашло, псих? Робб прячет лицо в изгибе шеи Теона и бормочет: - Он сказал, что я сплю с тобой. Он ощущает усмешку Теона, губы, медленно опускающиеся по подбородку, они словно укутывают его в тёплый шарф. - О, - тихо говорит Теон, - но ведь так и будет. *** Каждый раз одно и то же: после очередного ночного кошмара и приступа подавленного настроения Робб обещает себе, что не будет плакать. Даже находясь в объятиях Теона, того самого Теона, который видел его в худшие минуты, он ненавидит бессмысленность мокрых от слёз щёк. Но сейчас его кожу увлажняет кровь, окрашивает рубашку, а над ухом нависают горячие губы. - Ты всё мне расскажешь, - говорит Рамси. У Робба кружится голова, ему не хочется ничего рассказывать этому человеку. Он ожидал, что тот будет его лапать, но к такому совсем не был готов. Он отчаянно пытается вырваться на свободу, запястья уже растёрты в кровь, но наручники держат крепко. До него доходит вся ирония ситуации, ведь он сам слишком хорошо знает, каково это – держать нож у горла человека, выискивая давно похороненную правду в ручейках тёплой крови. - Начни сначала. – Рамси помещает толстое бедро Роббу между ног, раздвигая их. Вблизи он кажется ещё массивней. Он прижимается ногой к паху, почти приподнимая Робба с пола. – Тебя заблокировали машиной на боковой улице. Двое застрелили водителя через ветровое стекло. Они вытащили тебя и накачали наркотиками до бессознательного состояния. А что было дальше? Все дело в странном сочетании плоти и трения, стали и тошноты, а для Робба грань между болью и возбуждением часто размыта. Достаточно скоро он полностью потеряет связь с реальностью, сработает защитный механизм. Глаза отыщут точку спокойствия, такую же, как диплом на стене. - Считай это признанием, - голос Рамси сладкий до тошноты. – Ты держал все тайны в себе. Это твой шанс получить отпущение грехов. – Робб должен быть сильным, он обещал, но пальцы дрожат, воспоминания начинают течь обильным потоком. Он вспоминает, что его водителя уволили как раз незадолго до того, как его мозговое вещество забрызгало новую обивку. Они возвращались с урока фехтования. С тех пор Робб ни разу не брал в руки рапиру. Нож проходит по рубашке сверху вниз, отрезая пуговицы. Те взлетают в воздух, приземляются на пол офиса. И да, вот оно то самое место, фокусная точка, и глаза Робба приковываются к пуговице, голос уже не похож на его собственный. - Я очнулся, - слова срываются сами собой. – И меня стошнило. – Из-за наркотиков или, возможно, удара по голове. Он не мог двинуться, и его рвало в рот, он давился блевотиной, опять глотая её. – У меня были скованы руки… повязка на глазах. Было темно и так тесно… Я решил, что лежу в гробу. – Он думал, что умер, и его похоронили заживо. Словно разыгрывание в реальности рассказа По. - Ты звал на помощь? – мягко спрашивает Рамси. – Все всегда зовут на помощь. – Бедро давит сильнее, молчаливые стоны душат Робба вместе с леденящими воспоминаниями о том, что рассказал им Теон, о подвалах в подземных глубинах этой уродливой башни. Ему хочется выхватить у Рамси нож, воткнуть ему в шею, но он не может двинуться, не может сбежать, и почему Теон не появляется, что могло его так задержать? Веки Робба тяжело опускаются, он не видит ничего, кроме пуговицы на полу. Вопрос больше не стоит – бороться или убегать, надо лишь держаться. - Отвечай, - приказывает Рамси. Робб слабо кивает, потому что он кричал, пока его тело не стало извиваться в судорогах, а в уголках глаз не начали плясать странные светящиеся фигуры, пока его опять не вырвало. Иногда сырая вонь того подвала всё еще преследует его, но большей частью он помнит лишь ошеломляющую растерянность: что происходит, зачем кому-то делать это со мной? - Не знаю, сколько это длилось, - бормочет он. – Но кто-то пришёл. Они дали мне воды… накормили меня. - Ходят слухи, что они также пытали тебя. - Нет, - качает головой Робб. – Ничего такого. – Потому что пытками это всё же назвать нельзя. Плохое обращение, возможно. Несколько сильных пощёчин, удар в живот, от которого он согнулся от боли. Им нравилось заставлять его опуститься на колени, ткнуть головой в еду, наблюдать, как он ест, словно собака. И они смеялись. Иногда он до сих пор слышит их смех. - Продолжай. - Один из них, он был… - Робб запинается, пытаясь подобрать нужное слово, - …добрым. – Да, это то самое слово. Робб узнавал его по запаху одеколона. Этот человек снимал цепи на ногах, терпеливо кормил его из ложечки. И Робб говорил, рассказывал ему о матери, о младших сёстрах и братьях, о том, как ему хочется опять увидеться с ними. Добрый человек никогда не отвечал ему, ни разу, но он позволял Роббу прижаться щекой к своей ноге, гладил его по голове, и тот плакал, пока не засыпал. Робб замолкает, на глазах уже выступают слёзы. Он часто спрашивает себя, существовал ли тот человек в действительности, и не был ли он лишь порождением его разума, изо всех сил старающегося сохранить здравость рассудка? Он не был одним из тех, кого они убили, в этом Робб не сомневается. Он ни разу не сказал этих слов Джону, и даже Теону, но он непрерывно повторял их, прижимаясь к доброму человеку: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, не убивай меня. Я люблю тебя». - Продолжай, - понукает Рамси. Но Робб не может, слишком болезненно, и, наконец-то, он позволяет себе отключиться. Прерывистое дыхание замедляется, он теряет из поля зрения пуговицу, с угасающей надеждой рыская взглядом по прозрачному зеркалу. - Ждёшь кого-то? – Рамси цокает языком. – Ты был невнимателен, мальчик. Никому ты не нужен. Тебя продали. Тебя бросили. По груди скользит нож. - На этот раз тебя никто не спасёт.