Danse Macabre

Теон совершил ошибку, ужасную ошибку, но прямо сейчас Джон не в состоянии думать об этом. Он перебирает пальцами волосы брата, а тот лениво рисует круги на его спине. Робб выглядит сонным, но Джон знает, что это алкоголь тянет его веки вниз. Они лежат, сплетясь руками и ногами в единый потный клубок, но уже не двигаются. Последние несколько дней секс был не ради удовольствия, а лишь из желания близости. - Все в порядке? – спрашивает Джон. Робб утвердительно мычит в ответ, прогибается в спине, поджимает пальцы на ногах, с ленивой грацией раздвигает ноги, чтобы Джон мог проникнуть глубже. Вот так они и общаются – погрузившись друг в друга, но при этом не говоря ни о чем: ни о слишком громких стонах в том клубе, ни об оставленных наручниками ссадинах на запястьях, ни о ядовитых словах, произнесённых тихим шепотом. - Скоро уже пора собираться, - зевает Робб, потягиваясь под Джоном. – Ты же пойдешь, да? Не хочу оставаться там в одиночестве. Джон знает, почему брат хочет, чтобы он отправился вместе с ним. Робб всегда терпеть не мог официальные мероприятия, все эти неискренние любезности и бесконечные сплетни. Но в одиночестве? Нет, он не один, у Робба есть семья, он понятия не имеет, что значит быть одному. И Джон беспечно роняет, не успев подумать: - Теон там тоже будет. Он тут же сожалеет о своих словах, но поздно, слона посреди спальни уже не получается игнорировать. Они смотрят друг на друга в полной тишине, той, что наполняет их просторную квартиру с тех пор, как Теона тут нет. - Он с тем извращенцем, - глаза Робба темнеют. – Опять. - Он делает это ради нас, - отвечает Джон. – Мы должны доверять ему. - Я доверял ему, - тихо говорит Робб. – Помнишь? На это Джону возразить нечего. При воспоминании о недавнем обмане горло все еще сжимает спазмом. Им следовало всадить Рамси Болтону пулю в голову, но вместо этого Теон заключил с ним сделку. Он встречается с ним, что-то готовит, по его словам, планирует их следующий шаг. Но когда-то они делали это вместе, а теперь все пошло не так. Теон не говорит им, чем он занимается, когда уходит, если вообще возвращается. Джон так надеялся, что они смогут начать все с нуля. Но на самом деле все лишь становится хуже. Он старался изо всех сил с тех пор, как они вышли из клуба, не так ли? Он уложил брата в постель, перевязал его раны и обнимал его, пока тот не погрузился в неспокойный сон. Позже, незадолго до рассвета, он обнаружил Теона у переполненной пепельницы на балконе, под сереющим небом. Хотя Теон не удостоил его даже взглядом, Джон опустился у его ног на колени, расстегнул брюки и обхватил член губами. Над его головой клубился сигаретный дым, пока он пытался в каждое движение вложить бесплодную мольбу: мы прощаем тебя, пожалуйста, возвращайся к нам. Но в ту ночь Теон спал на диване. Теперь они с Роббом едва разговаривают друг с другом, за исключением крайних случаев, и от одной мысли об этом Джон леденеет. Они же его семья, его единственная семья, и если эта семья распадется, у него не останется ничего в целом мире. Это нелегко, но Джон все же находит в себе силы сдержать толчки, когда телефон Робба начинает звонить, вертясь на подушке от силы вибрации. Робб скашивает глаза, как и Джон, впрочем, даже теперь они надеются, что на экране появится имя Теона. - Ответь, - внезапный приказ застает врасплох даже самого Джона. - Это моя мать. - Я знаю, - говорит Джон. – Ответь. Это отвратительно – как неутолимый голод, который он всегда испытывал при упоминании семьи Робба, уступает место гневу. Джон все еще ощущает влажную мясистую ладонь Рамси, сжавшую его плечо, когда они выходили из офиса, легкое дыхание у уха. Я знаю, сказал Рамси, что это такое – быть другим сыном. Его пальцы впились в тело Джона, словно между ними было что-то общее, некое секретное знание. Все, чего ты заслуживаешь, сказал Рамси, достанется ему. Это неправда, лишь еще одно доказательство того, что слова обладают разрушительной силой. И Джон думает, что и в этом виноват Теон – так беспечно проговорился, что он брат Робба. И все же, когда Робб подчиняется и отвечает на звонок сонным «Привет», Джон хватает его за вторую руку, прижимает над головой и, да, теперь он двигается, быстро и сильно, а брат тихо вскрикивает от неожиданности. - Да, - едва выговаривает он, - все в порядке. – Он дергается, извивается, кусает губы после каждого толчка. Но ничего, думает Джон, пусть его лицо заливает краска, а голос дрожит. У него все равно есть мать, которая заботится о нем, спрашивает, как его дела. Есть вечеринки, которые он должен посетить, есть деньги и будущее. И любовь их отца. - Нет, я помню, - хрипло выдавливает Робб. – Я буду там. – Джон поднимает ноги брата, устраиваясь под нужным углом, и с губ Робба срываются «да» и «ладно» в том же ритме, в каком Джон толкается в него, вбивая раз за разом в матрас. - Пока, - наконец-то произносит Робб. – Увидимся. Он дышит с трудом, телефон выпадает из руки. Джон сжимает его за запястья как раз поверх повязки, выходит и толкается опять внутрь с силой, провоцируя брата на жалобы. - Давай же, - говорит он, - мама тебя уже не слышит. Но Робб поднимает голову и вжимается губами в губы Джона, выгибается бедрами вверх, навстречу его толчкам. И, возможно, никаких других уверений Джону и не требуется, действия убедительней слов. Может, думает он, именно это нужно и Теону. Его движения замедляются, он обхватывает ладонями лицо Робба, они опять сливаются в единое целое. - Мы все исправим, - говорит Джон. – Сделай так, чтобы он вернулся. - Не знаю, что ему нужно, - у Робба мутный взгляд. – Я даю ему все, что у меня есть. - Ты даешь то, что легко дать, - отвечает Джон. Ему стыдно за то, что он собирается просить, но у него нет другого выхода, иначе все пропало. – Дай ему то, что никогда еще не давал. *** Полиция появляется внезапно. Джон стоит, прислонившись к перилам мостика, наблюдая за проходящими по тротуару внизу. Нейлоновый мешочек под джемпером обжигает кожу. Он переминается с ноги на ноги, сует руки в карманы, и вот тогда слышит крики. - Копы, копы, - нестройный хор детских голосов. Они перепрыгивают через пустые каркасы машин, стучат маленькими кулачками по металлу, точно в такт приближающимся сиренам. Джон тут же срывается с места. Он слетает вниз по ступенькам, а позади уже слышны громкие шаги и крики, приказывающие остановиться. Прежде ему всегда удавалось сбежать, но сейчас он тяжелее, потому что лучше питается, и в этот раз у него с собой не только деньги. Он знает, что ему необходимо избавиться от мешочка, но если он это сделает, проблем тоже не избежать. Он проскальзывает в извилистый тоннель между домами, ловко огибает сгоревшие автомобили. Возможно, еще удастся спрятать, да, он вернется позже, когда здесь никого не будет. Он сует ладонь под джемпер, но тут руку перехватывают и его резко поворачивают. Их двое, и тот, что схватил Джона за руку, бьет его по лицу. Второй выхватывает дубинку. - Отпусти, - выдавливает Джон. Он бьется в их руках, пинает ногами, после чего его швыряют на кузов автомобиля. На спину опускается дубинка. Он орет, беспомощно извивается, пока они ощупывают его ноги, грубо хлопают по животу и, наконец, извлекают мешочек. Его тянут за волосы, без особой нужды, просто так, чтобы причинить боль. Затем дубинка опять поднимается, и грудь пронизывает обжигающая боль. Все еще кашляющего кровью, его швыряют в полицейский фургон. Он едва сдерживает подступающий к горлу комок при каждом повороте и остановке. Он уже настолько близок к панике, что это почти похоже на спокойствие. Он знает закон, в него столько раз вдалбливали, как себя вести в подобной ситуации. Первое и самое главное – ничего не рассказывать. Второе – он несовершеннолетний, имеет право обратиться к законному опекуну. Но не к матери, это смешно, она, даже когда трезва, не будет знать, как правильно поступить. Так что, в конце концов, Джон звонит единственному взрослому, который приходит ему на ум. Идея глупая, Джон сам это знает, просто детская фантазия. Все эти поцелуи на заднем сиденье, пальцы Теона, гладящие кожу под рубашкой, его член, упирающийся в задницу, все это не значит ничего, он делал это лишь по чужой просьбе. Какое ему дело? Он просто прервет звонок и предоставит Джона его судьбе. На другом конце линии короткое молчание. Теон вздыхает, тихо ругается. - Твою ж мать! Посмотрим, что здесь можно сделать. В окна уже заглядывают сумерки, когда полицейский пинает его по ноге, выдергивая из дремы. Джон едва сдерживает слезы облегчения, заметив у регистрационной стойки плащ Теона, быстрое движение его ручки, подписывающей бумаги об освобождении под залог. Но нет, он не подарит этим свиньям удовольствие видеть его слезы, так что он сохраняет непроницаемое выражение лица, пока они расстегивают на нем наручники. Когда они выходят из полицейского участка, одежда тут же промокает под легким дождиком. Джон покачивается, у него ужасно болит все тело. Теон обхватывает его одной рукой, ведя через парковку. - Эти уроды тебя били? – спрашивает он. - Не так уж сильно, - отвечает Джон, хотя, кажется, ладонь Теона на пояснице – единственное, что удерживает его в вертикальном положении. Теон качает головой. - Зачем ты это делал? – спрашивает он требовательно. – Твой брат отдает тебе все, что у него есть. Разве этого недостаточно? Джон не сводит глаз с асфальта под ногами. - Я не могу просто бросить, - бормочет он. – Они… они не позволят просто бросить. – Это чистая правда, но не вся. И он не может рассказать Теону все, не может сказать, что да, этого недостаточно, ведь ему приходится платить аренду и по другим счетам, приходится оставлять по всей квартире купюры для матери, просто чтобы она не потащилась в какую-нибудь подворотню продавать свое тело. – Не говори ему, - умоляет он тихо. – Пожалуйста. Долгую минуту Теон рассматривает его. - Не скажу, - говорит он, наконец, и криво улыбается. – По крайней мере, когда он лезет в неприятности, обходится без полиции. Джон вспоминает синяки на лице брата и задается вопросом – а что еще между ними общего? Позже, когда они возвращаются к его дому, Теон прижимает его к стене под спиральной лестницей, ведущей в никуда, возле старых обгоревших покрышек. Он впивается пальцами в джинсы Джона, присасывается к коже на горле, трется членом о бедро. Джон откидывает голову на кирпичную стену, закрывает глаза и позволяет телу отозваться на прикосновения, пока душный ночной воздух не наполняют тихие стоны. Детские фантазии, он сам знает, но никогда еще в жизни он не чувствовал себя настолько защищенным, никто и никогда не заботился о нем прежде. Его переполняет благодарность, ему хочется найти слова, чтобы выразить ее. Ноги у него дрожат и подгибаются, когда он опускается на колени. - Ты не обязан, - говорит Теон. - А он… - его руки дрожат над брюками Теона. – Он тоже это делает? Теон помогает ему расстегнуть пуговицы и потянуть вниз молнию, и Джон, холодея, думает, что он задает слишком много вопросов. - Сделает, - отвечает, наконец, Теон. – Если сделаешь ты. - Почему? – Джон резко втягивает воздух, впервые в жизни он видит чужой член так близко, а Теон еще и медленно водит им по лицу. – Зачем ему это… вот так? - Я просто связной, - отвечает Теон. – Спроси его сам. И Джон раздвигает губы, впуская в рот член Теона, твердый и набухший. Он двигает головой вверх-вниз, пытается проглотить. Как и вопросы, которые хотелось бы задать. Потому что Джон не уверен, что готов услышать то, что мог бы ответить Робб. *** В этот час в особняке тихо и совершенно пусто, их шаги по покрытому ковром коридору едва слышны. Со двора через окна проникает солнечный свет, отбрасывая призрачные цветные отблески на семейные портреты, которыми увешаны все стены: Робб в футболке и плавках положил руки на плечи сестренки, он смеется под неярким солнцем Брайтона. - Почему твой брат так долго? – нетерпеливо спрашивает Теон. Он недовольно смотрит на Джона, скрестив руки на груди. Он даже не ответил, когда Робб в машине пытался скормить ему наспех состряпанную ложь о том, что ему нужно что-то забрать из родительского дома. Он лишь сузил глаза и сильнее нажал на газ, направив машину по новому маршруту. Джон пожимает плечами, продолжая идти по коридору, пока не останавливается перед дверью в винный погреб и прижимает к ней ладонь. - Его там нет, - говорит Теон. – Ты забыл? – В его словах сквозит злоба, которую он больше не пытается скрывать. – Робб боится темноты. Разумеется, Джон не забыл, в этом-то весь смысл их плана. Его опять пронзает чувство вины за то, что он уговорил брата сделать. Он думает о Роббе, стоявшем здесь лишь несколько минут назад, собираясь с духом, чтобы войти в единственное помещение родного дома, в которое он не осмеливался входить. Должно быть, его ужас был столь же плотным и липким, как ждущая за дверью тьма. Джон не может придумать ответ, поэтому молчит и делает первый шаг в засасывающую черноту. Он уже наполовину проходит лестницу, а Теон все еще стоит, напрягшись, у входа в погреб, и лишь затем догоняет его. Раздражением сочится каждый его тяжелый шаг и громкое шипение: - Ну и что это за игры? А Джон вспоминает времена в не таком уж далеком прошлом, когда Теону нравились их игры. Риск оказаться застуканными всегда обострял ощущения, и Теону определенно нравилось, когда они пробирались в складские помещения какого-нибудь роскошного торгового центра, очень даже нравилось, когда Джон крепко держал брата в объятиях, целуя его взасос, а сам Теон вбивался в него быстро и резко. И нравилось, как же ему нравилось, когда он, столько раз прежде, пил губами их стоны над холодеющим телом. - Увидишь, - сердце Джона колотится в груди. В погребе холодно, в воздухе стоит запах сырости и плесени. Они проходят между рядами деревянных бочонков и винных стеллажей, пока свет, проникающий в открытую дверь, не исчезает из виду. Нас же еще можно спасти, думает Джон, если только брат признается, покажет Теону, что он ему действительно небезразличен, продемонстрирует это поступками, а не пустыми словами. А затем он чувствует дрожащие пальцы, слепо нащупывающие его ладонь, сжимающие с силой. Робб проскальзывает между ними, похожий под скудным освещением на призрака, в строгом костюме и галстуке. Отпустив руку Джона, он жмется к Теону. - Это не игра, - бормочет он тому на ухо. – Ты же всегда хотел спуститься сюда, верно? Ты столько раз говорил, что бы ты сделал со мной… - Он прижимается щекой к щеке Теона, голос выдает его тревогу. – Но я боялся. Джону трудно понять реакцию Теона, разгадать, что значит блеск в его глазах, но он видит очертания руки, приподнимающей подбородок Робба. Даже самые простые его прикосновения выглядят на удивление собственническими, думает Джон. - Ты и сейчас боишься, - говорит Теон. – Ты бы сделал это для меня? – Джон не уверен, что насмешливые нотки в голосе ему лишь показались. - Все, что хочешь, - отвечает Робб, но все же держится на расстоянии. Джон много раз видел, как брат добивается от Теона желаемого: обхватывает его руками, осыпает поцелуями шею, трется о его тело, смотрит большими умоляющими глазами, пока Теон просто не в силах ответить отказом. Но сейчас Робб лишь стоит и дрожит, словно попавший в западню зверёк. – Мне не нравится, когда ты злишься на меня, - добавляет он. Тело Теона каменеет. - Так вот в чем дело. Что нравится тебе. - Нет, я… - начинает Робб, но Теон обрывает его. - Хватит уже, - отвечает он резко и нажимает выключатель. Со всех сторон льется белый свет, столь ослепляющий, что Джон смаргивает слезы с глаз. - Твои родители уже спустились, - Теон сжимает запястье Робба, поворачивает его и ведет быстрым шагом к двери. – Мы опоздаем, но для тебя это неважно, не так ли? Все должны ждать, пока ты не наиграешься. - Время еще есть, - возражает Робб. – Теон, пожалуйста. – Но звучит он неубедительно, ему следовало лучше стараться, надо было остановить Теона прикосновениями в нужных местах, поцелуями в губы, чтобы показать доверие. А вместо этого он просто позволяет тащить себя вверх по лестнице, как будто для него отказ Теона, как и яркий свет – большое облегчение. - Хочешь потрахаться, так и скажи, - ухмыляется Теон. – Трахнуть тебя я могу и дома. – И вот они уже наверху лестницы и выходят в дверь, и Теон даже не оглядывается на следующего позади Джона. Рука Джона замирает на мгновенье над выключателем, словно яркий свет отчетливей демонстрирует провал его плана, а сам он прислушивается к удаляющимся звукам его единственной семьи. Ведь Теон так ничего и не понял, дело же совсем не в сексе. А в том, чтобы оставаться близкими друг другу, но Джон уже начинает сомневаться, что утраченное можно вернуть.