Свет и тень

- Расскажите о себе, Оскар, – попросил Гёт. – Я все никак не могу вас разгадать. Кто вы? Откуда? Что вы за человек? - Родился 28 апреля 1908 года в Цвиттау, в 1939 году вступил в НСДАП… – начал Шиндлер официальным голосом. Гёт с досадой отмахнулся. - Не это меня интересует. Мне кажется, вы состоите из противоречий. Стараетесь казаться прожигателем жизни – и можете быть таким серьезным в суждениях. Изображаете холодного дельца, которого не интересует ничто, кроме денег – и бываете так романтичны. Вас любят ваши рабочие. Вас любят ваши слуги. Вас любят все. О вас говорят с интересом, или с восхищением, или с завистью. Вы никого не можете оставить равнодушным. - Как и вы – отозвался Оскар. – Кто я? Праздный капиталист и больше ничего. Кто вы? Амон Гёт, комендант, которого боятся и уважают. - Но не думаю, что кто-то любит. Истинной властью обладает только тот, кого любят – возразил Гёт и удивился: раньше он бы такого никогда не сказал. - Все равно, вы чертовски интересный человек. Оскар помолчал и сказал: - О вас говорят, как об идеальной машине для убийств. Говорят, что ничто не способно тронуть ваше сердце. Мне не хочется верить, что вы действительно можете быть таким. - Черт бы вас взял, Шиндлер! Я и так из-за вас ничего не понимаю и в полном разладе с самим собой. Когда еврейский мальчишка уронил мое седло, я вспомнил вас и ничего ему не сделал. Каждый раз, когда собираюсь кого-нибудь расстрелять, думаю: «А нужно ли это?» и думаю, что моя работа приносит мне еще меньше удовольствия, чем раньше. Я… я, кажется… Амон опустил голову и несчастным голосом прошептал: - Я, кажется, начал влюбляться в Хелен Хирш… - Мне нравятся еврейки, и я не считаю это преступлением. А ваша Хелен – просто чудо. Если бы у меня была бы такая прекрасная горничная, я был бы счастлив. Она немного застенчива, но это поправимо. - Я вас ненавижу, Шиндлер. Какого черта вы вообще появились в моей жизни? Вы заставили меня изменить все свои представления о мире, сомневаться во всем, что я раньше считал непоколебимым. Все, во что я верил, оказалось вдруг ненужным. Вы представляете, каково мне, черт возьми? - Ваши представления о жизни должны были рано или поздно измениться, потому что вы в глубине души всегда сомневались, а правильна ли та жизнь, которую вы ведете сейчас. Просто остановитесь. Подумайте. Посмотрите на звезды. Красиво, правда? - Вы издеваетесь, Шиндлер. При чем тут звезды? – Гёт все-таки посмотрел на небо. - Что для вас звезды, Амон? У каждого человека они свои. - Я никогда не задумывался над этим. А для вас? - Звезды указывают путь, Амон. Какой путь выберете вы? «И в самом деле, что я выберу? Еще немного – и я совершенно запутаюсь». Гёт отрывается от созерцания волшебной красоты звезд – и невольно встречается взглядом с Оскаром. Почему-то краснеет. И целует его – быстро, яростно, страстно. - Как же давно я хотел этого. С первой минуты, как тебя увидел – срывается с его губ хриплый шепот. Амон говорит и сам не узнаёт своего голоса – так он взволнован. - Амон! – Оскар шокирован. – Я считал, что… Амон затыкает его поцелуем. Какая-то часть его сознания кричит во весь голос, что так нельзя, это противоречит всему, во что он верил, но постепенно голос разума затихает. - Амон, я не могу – решительно говорит Оскар. – Если об этом узнают… - Оскар, я тебя люблю! Я сам не знаю, что со мной, и если бы только я мог разобраться… Амон замолкает. - Забудь об этом. Я и так сказал тебе слишком много. Нам было бы лучше никогда не встречаться. Черт возьми, Оскар, почему ты молчишь?! О чем ты думаешь? - Дело в том, – Оскар вздыхает, – что я тоже люблю тебя. И добавляет: - Но нам лучше не видеться, Амон. Ты и сам это понимаешь. Гёт старается не показывать, как сильно его задели эти слова. - Ты говоришь такие правильные вещи… - хмыкает он. – Но держу пари, что прибежишь ко мне сам. *** Амону Гёту снится сон. Он – на берегу пустынного пляжа. Ночь. Морские волны тихо накатывают на берег. Рядом с ним – обнаженный Оскар, великолепный в свете полной луны. Коварный, развратный, прекрасный и недоступный. Его глаза смеются. Он берет его за руку. - Не нужно бояться своих желаний, Амон. Он так близко, что Амон чувствует его дыхание. Губы Оскара касаются его шеи. Амон просыпается. Рывком садится в постели. Слышит, как бьется сердце. «Никогда! – мысленно бросает он в темноту. – Я ариец, я комендант, и вообще… Я не могу и не хочу быть гомиком! Не собираюсь даже думать об этом». *** В течение следующих дней Оскар избегал его. Амон невольно ловил себя на том, что думает о нем. Он с досадой заглушал эти мысли. Острил с офицерами, подмигивал проституткам. Лапал их больше, чем обычно. Но теперь он не мог представить в своих объятиях никого, кроме Оскара. Закрывал глаза и видел его улыбку. Мысленно матерился и гнал от себя эти мысли. Через две недели Оскар подошел к нему и сказал официально: - Герр Гёт, наш поцелуй был прекрасен, и я хотел бы повторить это. - Я говорил тебе, что так и будет – самодовольно ухмыльнулся Амон. - Идем. - Я хочу этого прямо сейчас. - Где же твоя осторожность, Оскар? Что подумают люди? – он издевательски ухмыльнулся. - Заткнись, Гёт. Амон улыбнулся и закурил. - Герр комендант! – закричал кто-то. Амон стал серьезен. - Ну? – лениво протянул он. Двое подтащили к нему рабочего-еврея, одетого в какое-то тряпье. Мелькнула мысль: «Эта рвань ни хрена не способна согреть в такой холод». - Он пытался украсть хлеб. Амон презрительно посмотрел на несчастного сверху вниз. - Вечно эта жидовская мразь не понимает, чего делать нельзя. И тут рабочий посмотрел Гёту в глаза и закричал: - Герр комендант, прошу вас! Я ничего не ел уже три дня! - Тебе не говорили, что красть нехорошо? Рабочий молчал. - Говорили или нет? – Гёт выпустил густую струю сигаретного дыма ему в лицо. Рабочий закашлялся. - Я сделаю одолжение и преподам тебе этот урок – бесстрастно сказал Гёт. Рабочий съежился под взглядом его жестоких ледяных глаз. Амон обратился к тем двоим, что притащили его: - Валите, сторожить его не входит в ваши обязанности. Они исчезли. Оскар удивился, что рабочий не обратился к нему. Все слышали об Оскаре Шиндлере, добром ангеле рабочих концлагеря. Наверное, рабочий просто не знал точно, как тот выглядит. Или не поверил своим глазам. Или был в таком стрессе, что не видел никого, кроме Гёта. И вдруг рабочий увидел его. Его глаза расширились от удивления. - Оскар Шиндлер? Герр Шиндлер? Герр Шиндлер, пожалуйста… Пожалуйста… Амон достал пистолет. Навел его на человека. Рабочий ждал, что вот сейчас Шиндлер вмешается. Остановит Гёта. Спасет его. Но Шиндлер молчал. Глаза рабочего метались с дула пистолета Гёта на лицо Шиндлера и обратно. Губы беззвучно шептали: «Пожалуйста, герр Шиндлер». Ему показалось, что прошла вечность, хотя на самом деле прошло несколько секунд. - Бум! – сказал Гёт. Сердце рабочего ушло вниз. Он умер и снова родился. - Великолепный спектакль, Амон - со скучающим видом произнес Шиндлер. - Не обязательно было устраивать весь этот цирк, можно было просто отпустить беднягу. Конечно, Оскар догадался сразу. Если бы Гёт хотел убить этого рабочего, он бы приказал тут же его расстрелять и не стал бы с ним разговаривать. - Сегодня тебе повезло. Но если ты хоть одной живой душе... если ты хоть во сне проговоришься об этом… если похвастаешься этим, когда решишь, что ты в безопасности… Заикнешься об этом, и я тебя убью. Но не сразу. Сначала выстрел в коленную чашечку… Потом в живот… Ты все расслышал? – он ткнул пистолетом ему в грудь. Рабочий вздрогнул. - Да, герр Гёт, да, да, да… - затараторил он, как из пулемета. - Вали. Когда рабочий исчез, Оскар сказал: - Я уж хотел тебя остановить. Ты так реалистично играл… - Знаю, малыш. Гёт с наслаждением затянулся, а потом подумал: спас бы он жизнь рабочему, если бы рядом не было Оскара? Из глубин сознания пришел ответ, в котором Гёту не хотелось признаваться даже самому себе. Да, спас бы. *** - Прости, что не приглашаю на свою виллу, но ты сам понимаешь, почему. Я знаю место, где нам не помешают и не зададут лишних вопросов. Если мы придем туда, никто ничего не заподозрит. Мы притворимся, что соскучились по девочкам – Амон подмигнул. *** Лишних вопросов им действительно не задали, более того – на них никто не обратил внимания. Они поднялись наверх. Приятный полумрак. Разливающееся по всей комнате благоухание ароматических масел. Несколько пластинок. - Я хотел, чтобы тебе понравилось – сказал Амон. - Мне нравится – отозвался Оскар. Подошел к проигрывателю. Пластинка закрутилась с еле слышным уютным потрескиванием. Амон замер. Взял конверт пластинки. - Это Шопен! – сказал он. - Да, один из его ноктюрнов. Амон закрыл глаза. - Божественно прекрасно – выдохнул он. Потом мягко подошел к Оскару. В полумраке движения его были плавными и грациозными, как у кошки. Уверенно повел в танце. - Оттрахай меня – прошептал Оскар. - Не расслышал? – Гёт издевательски улыбнулся. - Оттрахай меня! – закричал тот, не выдерживая. - О ком ты думал все эти дни, Оскар Шиндлер? - О тебе… О тебе, чертов Амон Гёт. - Я польщен. А как же то, что нам нельзя встречаться, мм? Ты думал, что все будет так просто. Избегал меня, заставлял сгорать от страсти, мучил меня. А теперь говоришь, чтобы я сделал это? - Все эти дни я думал о тебе – признался Оскар. – Не о жене. И не об актрисах. Я не мог сосредоточиться. Обычно я иду к какой-нибудь девочке… или к нескольким девочкам… и все проходит. Но теперь я не мог. Амон чуть было не сказал, что испытывал то же самое. Что всегда, трахая очередную шлюху, думал об Оскаре. Трахал ее, а думал об этом чертовом Шиндлере. - Знаешь, Оскар… Я тоже убеждал себя, что нам нельзя встречаться. И не только потому, что пойдут слухи. Дело в том, что я никогда не думал, что стану педом. А потом понял, что люблю тебя. И ничего не могу с этим поделать. Амон взял Оскара за подбородок и поднял его лицо к своему. Поцеловал нежно и бережно, как целуют никогда еще не целовавшихся девушек. С любовью прикоснулся губами к чуть затрепетавшим векам. Оскар выдохнул и прижал его к себе. Завозился с ремнем. - Подожди – приказал Гёт. Ослабил узел его галстука и перекинул его ему на плечо. Нарочито медленно расстегнул воротник его рубашки. - Я буду делать это, как в самых грязных твоих фантазиях – прошептал Гёт. И внезапно прикусил ему мочку уха. Оскар с глухим стоном впился ему в губы. Пластинка продолжала крутиться.