Свет и тень

Гёт знает, что всех, кто прибыл в Плашов вчера вечером, ждет смерть. Он равнодушно скользит взглядом по колонне приговоренных. Вдруг одна из женщин привлекает его внимание. Он сам не мог бы объяснить, почему. Может, потому, что у нее одухотворенное лицо. Она резко выделяется на фоне посеревших от голода, одеревеневших от усталости лиц. Она, наверное, была учительницей. Или писательницей. - Как тебя зовут? - Вайсман – тихо отвечает она. – Наталья Вайсман*. Я пианистка. На лице Амона появляется заинтересованность. - Сыграй мне что-нибудь. Она с опаской подходит к пианино, каждую секунду ожидая подвоха. Мнется в нерешительности. Гёт ободряет ее легким кивком головы. - Что угодно. Сегодня ему хочется быть великодушным. Ее пальцы ласково опускаются на клавиши. Инструмент отзывается нежно, как будто радуется, что оказался в умелых руках. Первые звуки кажутся Амону знакомыми. Ему хочется спросить, что за произведение она исполняет, но он не смеет прервать ее. Не смеет, потому что мелодия прекрасна. Пианино как будто поет само по себе. В какой-то момент Гёту кажется, что исчезает и комната, и люди в ней, и остается только эта божественная музыка. И вдруг он вспоминает все: полумрак комнаты, жадные, нетерпеливые и такие нежные поцелуи Оскара… И пластинку. Пластинку с ноктюрнами Шопена. Он делает знак. Волшебная музыка обрывается. - Ты можешь быть свободна – говорит он. – Благодарю. Она не верит своим ушам. Она знает, что должна была умереть – умереть так же, как и остальные заключенные, прибывшие вместе с ней. Она не верит своим глазам. Амон Гёт, жестокий, безжалостный, свирепый, дарит ей жизнь. Амон Гёт, который расстреливает не потому, что так нужно, а просто потому, что ему так захотелось. Амон Гёт, самый страшный кошмар концлагеря Плашов. Он видит, что она опустила глаза. Он знает, как сильно она боится. - У меня есть сестра – решившись, выпаливает она. - Я ее отпускаю – отвечает он. *** - Это невероятно! – восклицает Штерн. – Каждый день здесь начинается с очередного убийства, а вы сидите так, как будто вас это не касается, и разрешаете Гёту творить черт знает что! - Он выполняет свою работу – мягко отзывается Шиндлер. – Сигарету, Штерн? Вам нужно успокоиться. - Я не могу успокоиться! - Поставьте себя на место Амона. Он – комендант. Он отвечает за все, что здесь происходит. И к тому же – война. Война никогда не пробуждает в людях ничего хорошего, одно только плохое. Гёт стал таким не по своей воле. И он – всего лишь человек. Любитель женщин, выпивки… - Убийств – договаривает Штерн. – Оскар, я видел, как он убивает их. Он шел вдоль колонны с пистолетом и расстреливал каждого второго. По-вашему, это нормально? - Что же вы предлагаете? - Я предлагаю составить список. Можно назвать его списком Шиндлера. В нем будут записаны евреи, которых мы увезем из Плашова. Оскар, оставаться здесь для них – верная смерть, и вы сами это знаете. - Знаю – вздыхает Оскар. – Я тоже думал об этом. *** Амон приближается к ней. Она следит за ним с испугом: так лань смотрит на тигра. - Хелен – произносит он медленно, как будто пробуя имя на вкус. Хе-лен. - Какие у тебя красивые глаза… - произносит он, и тут же отмечает как бы про себя: - У еврейки… Она необыкновенно красива. По ней видно, что она много страдала, но даже это не испортило ее красоту. Опытный взгляд Гёта отмечает худобу, неестественную бледность. Она плохо ест, много работает и очень измучена. Он ведь не знал, что иногда она тайком от него помогает еврейскому мальчишке, выполняя двойную работу. Он аккуратно заправляет выбившуюся прядь волос ей за ухо. Чувствует, как она напряжена. - Ты считаешь меня чудовищем, Хелен? Я вижу омерзение и гнев в твоих глазах… Ну что же, не буду тебя разочаровывать. Она молчит. Он продолжает: - Я мог бы любить тебя, Хелен. Если бы ты не была еврейкой… Он мог бы любить ее, если бы она не была предубеждена против него. Но она видит в нем только то, что хочет видеть: бессердечное, кровожадное существо, в котором не осталось ничего человеческого. Он мог бы любить ее… - Могу ли я устоять перед искушением поцеловать тебя, Хелен? – говоря это, он приподнимает ее подбородок и заглядывает ей в глаза, как будто ищет в них ответ. - Я вас ненавижу – тихо говорит Хелен Хирш. - Я знал, что ты так думаешь. Но не ждал, что ты это скажешь. А ведь меня многие ненавидят, Хелен. И нет практически ни одного человека, который любил бы меня. А ведь я, возможно, был бы немного добрее, если бы знал, что меня любят... Хотя зачем я говорю тебе это? Ты все равно никогда не захочешь меня понять. *** - Подъем, подъем! Полуодетым, сонным, дрожащим от холода евреям было приказано немедленно выйти на улицу и выстроиться в одну шеренгу. - Что случилось? – пытался выяснить у товарищей по несчастью старик Перельман, отец Эльзы Краузе. Но никто ничего не знал. Только один парень бросил со злобой: - Кто же знает, что случилось… Разве их поймешь! Немцы теперь не трудятся объяснять свои действия. Выстроиться в шеренгу – это было плохо. Или марш смерти, или газовая камера, или расстрелы, или еще что похуже. Перельман велел жене быть рядом с ним, потому что очень волновался за нее. Вдруг прозвучали их имена. Они подумали, что ослышались. - Перельман! – прозвучало еще раз. Чувствуя себя осужденным на смерть, Перельман сделал шаг вперед. Его жену заставили выйти тоже. Перельман не знал, что его ждет, покидая ряды товарищей. Он делал шаг в неизвестность. «Может быть, нас расстреляют – думал он. – А может быть, и еще что похуже. Эти немцы непредсказуемы». Вдруг парень, за которым он шел, обернулся. - Поздравляю – услышал изумленный Перельман. – Вы – еврей Шиндлера. Перельман не знал, что это значит, но понял шестым чувством – теперь он и его жена в безопасности. *** - Привет, Амон. Рад тебя видеть. У тебя дело ко мне? - Заглянул пожелать тебе доброго утра. И сигареты закончились. - Посмотри мои на столе. Амон присел на край стола, закурил. - Работаешь с утра пораньше? Над чем? – не дожидаясь ответа, взял лежащую на столе бумагу и просмотрел ее. Выражение его лица изменилось. - Что это? – поинтересовался он резко. - Список евреев, которых я собираюсь выкупить и вывезти из Плашова – спокойно ответил Шиндлер. - Это шутка. - Вовсе нет. - Почему ты мне ничего не сказал?! - Ты бы не понял меня. Гёт вспомнил все. Свою первую встречу с Оскаром и его слова: «Спасибо, Хелен». Поблагодарил еврейку… Жаркий день и поезд, увозивший евреев в концлагерь. Тогда Оскар взял шланг и начал поливать вагоны, чтобы дать им возможность хоть немного напиться. В тот день Амон и все остальные только смеялись, не принимая это всерьез. Неужели он жалеет их? Жалеет этих евреев? Неужели он действительно хочет подарить им надежду на лучшую жизнь? Сумасшедший. Чокнутый. - Значит, трахаться со мной ты можешь, но как только дело доходит до серьезных вещей, ты считаешь, что имеешь право не обсуждать их со мной!! - Ну так давай, помоги мне составить список и вывезти евреев отсюда! Ты никогда этого не сделаешь. - Да, никогда этого не сделаю, потому что считаю евреев людьми третьего сорта, и многие сейчас так считают. Но ты почему-то решил, что должен их спасать. - Потому что евреи – такие же люди, как мы с тобой, Амон, и ты их ненавидишь только потому, что тебе приказали их ненавидеть. В глубине души ты знаешь, что евреи не заслужили всеобщей ненависти и презрения, и сомневаешься в самом себе. Но ты никогда не признаешься, что был неправ, и поэтому ненавидишь евреев еще больше. - Психолог хренов. А знаешь что, Шиндлер? Ты тут строишь из себя благородного спасателя евреев, а на самом деле тебя ничто не интересует, кроме денег. Нет денег – нет места в списке. Оскар посмотрел на него так, как смотрят на впервые увиденное и очень неприятное насекомое. - Да ты просто боишься! Боишься признаться, что был неправ. Ты давно сомневаешься в том, во что тебе приказали верить, но не хочешь, чтобы другие узнали об этом. Ты предпочитаешь обманывать самого себя. А может, я в тебе ошибся. Так или иначе – если ты не со мной, то наши дороги расходятся. - Ты хочешь порвать со мной? И прекрасно, я этого ждал. У нас слишком разное мнение по многим вопросам. - Кроме того, ты не хочешь, чтобы кто-то знал о том, что ты гей. Для тебя слишком важно, чтобы все думали, что ты образцовый офицер вермахта. - Лучше позаботься о своей жене и репутации – бросает Амон и выходит из кабинета. Почти сразу его охватывает непреодолимое желание вернуться, но он подавляет эту мысль. «Все-таки Оскар безумец». Шиндлер вздыхает и возвращается к списку. «Мне удастся оставить след в истории. Может, меня будут помнить и любить. А может, и нет. Вероятно, со временем все хорошее обо мне забудут, и будут только нещадно критиковать. Так или иначе, я это делаю не ради славы».