Самый умный

      Дома, заперев все пять замков, Итан обратил внимание на знакомые ботинки у стены. "Надо же, кто пожаловал..."       Синдзи сидел на кухне, обложившись бумагами, и что-то печатал.        — Я думал, ты сегодня у мамы...        — И тебе привет, — кивнул Синдзи, не отрываясь от монитора. — Мама в кои-то веки нормально себя чувствует, так что велела не мешаться под ногами, если есть чем заняться — а мне есть чем. Ты в курсе, что на тебя кляузу написали? Подрываешь общественные устои, ведешь себя аморально и тому подобное. Так что завтра во время самоподготовки жди аудиенции у директора.        — Прекрасно, — совершенно искренне улыбнулся Итан. — Не знаешь, кого благодарить?        — Не-а. Вернее, я точно знаю, что это не Майра с Эдвардом, потому что они планировали еще подождать пару дней... кстати, по поводу радио на завтра мы уже договорились. И это точно не я, потому что ты бы знал... ну и с высокой вероятностью это не ты, потому что я бы знал.       Итан действительно подумывал состряпать донос сам на себя, не будь реакции слишком долго, но что ж... одной проблемой меньше. А сейчас стоило потренироваться, чтобы предстать перед директором на пике формы.        — Придется побыть кающимся грешником; зафиксируешь меня?        — Не вопрос, только слушать не буду: я действительно не все успел. Так что включи диктофон, — предупредил Синдзи, доставая моток прочной веревки. Итан между тем разложил на столе листы с текстом.       Упражнение, в шутку называемое "Молись и кайся", предназначалось для развития выразительности речи. "Бывают ситуации, когда, чтобы очаровать собеседника, ты сможешь воспользоваться только своим голосом — например, если говоришь со слепым или делаешь объявление по радио. Твой голос должен быть настолько выразителен и богат оттенками, насколько это вообще возможно," — наставлял его отец; Юджин слушал эти лекции краем уха, не отрываясь от своих книг. — "Что такое театр одного актера, ты знаешь — и умеешь изображать нескольких персонажей, используя голос, мимику и жесты. Теперь задача усложняется: придется научиться делать то же самое, не помогая себе руками. Смотреть на тебя я не буду; ты должен читать так, чтобы я понимал, кому именно принадлежит та или иная реплика".       И Итан учился читать так, как велено. Поначалу было сложно — мешала веревка, стягивающая неловко завернутые руки, неудобная поза не давала сосредоточиться. Потом вошло в привычку.        — Со стороны это выглядит, как допрос времен Святой Инквизиции, — заметил как-то Юджин. — Только в современных декорациях.        — Сам-то не хочешь исповедаться в грехах своих?        — Не испытываю желания, святой отец.        — Как угодно... А ты отчего замолчал? — страшным голосом вопросил отец, оборачиваясь к Итану. — Молись и кайся, несчастный!       Так и повелось. От Юджина вообще осталось очень много. Воспоминания, личные вещи: книги по акустике, гитара — официально он изучал воздействие звуков определенных частот на работу мозга, на деле же просто умел и любил играть, — заколки-резинки для волос... он носил длинную косу, пользуясь отсутствием в уставе общины строгого запрета, и всякой ерунды, которую приличнее иметь девчонкам, накопил на целую коробку. Итан все порывался выбросить, но рука не поднималась.       "Отставить ностальгию, у меня нет времени", — одернул он себя и начал:        — Мой государь,       Подвергните металл мой испытанью       Пред тем, как столь величественный лик       На нем чеканить.        — Нет, не возражайте;       Наш выбор предрешен и не случайно       На вас обоих пал. Примите честь, — вместо приветствия продекламировал отец, появившись в дверном проеме. Был он в домашних джинсах и футболке и в кои-то веки почти хорошо выглядел — сразу видно, что весь день отсыпался.        — Неужели Джанин сжалилась и дала тебе выходной? — просиял Итан. Отец усмехнулся, потрепав его по голове:        — Не делай из нее воплощение мировой глупости: Джанин бережет тех, кто ей полезен. А я определенно приношу пользу... — и тем же жестом взлохматил тяжелые от геля волосы Мимуры: — Рад тебя видеть. Как я понял, вас можно поздравить?       Итан полагал, что поздравлять с чем бы то ни было рановато, но спорить не хотелось.        — Поможешь мне с тренировкой?        — С удовольствием, — Винсент уселся на подоконник, не глядя на парней. — Начинай, потом поговорим о твоей завтрашней тактике.        — ...Итак, прощайте. Надеюсь я, что без меня вполне Вы справитесь... — начал Итан.       Чтение было долгим, очень долгим; пусть он никогда не читал за раз более одного действия, даже этого хватало, чтобы руки и спина под конец нестерпимо ныли. Когда действие наконец-то закончилось, когда можно было наконец-то развязаться и выпить воды, рук Итан не чувствовал вовсе.        — Отдохнешь? — уточнил Винсент, держа для него стакан. — Или сразу будем обсуждать?       Итан глотнул раз, другой. Выдохнул. Прислушался к себе — если он сейчас пойдет отдыхать, то уже не встанет...        — Давай сейчас. Я так и не понял, где ошибка... — он сделал еще глоток и закашлялся — слишком резко, слишком много.        — То есть смотри, у нас есть два варианта, и оба не годятся, — вступил Синдзи, дав Итану прокашляться. — Один срывается в пламенное революционерство, второй плавненько так скатывается в подхалимаж... И как-то все, что мы прикидывали, оказывается вариацией либо одного, либо другого.        — Значит, сами не смогли найти, где оступились? Плохо. Хотя материал, конечно, опасный и сложный... Итан, твоя главная ошибка — она же единственная, она же фатальная, — лежит на поверхности: ты с самого начала даешь прямую оценку ситуации, делаешь акцент на своем мнении. Забудь формулировки "мне нравится", "мне не нравится". Тебе не может не нравиться история фракций и ее отвратительная подача, потому что ты никто и зовут тебя никак. Это я знаю, что ваш директор тебе в подметки не годится, — отец сел напротив, начал аккуратно растирать его руки, — ему же не смей этого показывать. Слугу не терпят, если он кой в чем искусней господина, помнишь? А нравиться бездарно преподносимая дисциплина тебе не может, потому что только непроходимый идиот или прожженный лизоблюд сможет съесть столь откровенную дрянь и не подавиться. Ты же, как всем известно, кто угодно, но не идиот.        — Тогда я не знаю, как начать.        — А тебе и не надо — позволь начать ему. Да, он может нести любой бред — пускай себе, рано или поздно все в любом случае сведется к вопросу, что тебя побудило на столь непонятные действия. Вот тогда, но не раньше, ты откроешь рот, и дальше все будет зависеть только от тебя. Никакой неуверенности, оговорок, никаких долгих пауз, не давай ему перехватить инициативу! Если дойдешь до идеологии, ни разу не сбившись — считай, ты победил.       Отец неплохо знал привычки нынешнего директора старшей школы: тридцать лет назад этот трухлявый сморчок, на порядок менее сухой и желчный, нежели сейчас, вел у ученика девятой ступени Винса историю фракций. И спустя годы, вспоминая учителя, он не стеснялся в выражениях: "Редкостный тупица, педант и бездарность, позор фракции. Я спал на его уроках — не столько от слабости, сколько утомившись слушать бред. Он меня за это, соответственно, терпеть не мог... Если бы не Марк, умудрявшийся не только запоминать, но и пересказывать эту ахинею в более-менее пристойной форме, вообще не представляю, как бы я сдавал".       Не самая лестная характеристика, но Итану она пролилась бальзамом на душу. Готовиться к противостоянию с "редкостным тупицей" казалось далеко не так страшно, нежели к битве с заведомо более умным и хитрым противником. Хотя оставалась вероятность, что отец просто хотел его успокоить...       Возможно, рожденным в других фракциях дети Эрудиции казались самыми правильными и законопослушными среди будущих членов общества... а возможно — обычными подхалимами. Обе гипотезы объясняли, почему эрудитов реже прочих вызывают к директору, и обе имели право на жизнь. Были среди "синих пиджаков" и идеальные до зубовного скрежета чистюли, угнетающие большую часть товарищей по фракции своей честностью, и лизоблюды, чье поведение не вызывало симпатии, но было хотя бы понятно: каждый крутится, как может. Но самую многочисленную категорию составляли все-таки нормальные парни и девушки — аферисты всех мастей, воры, шантажисты, провокаторы, доносчики и вымогатели.       Эти попадали в опалу довольно часто — кто за дело, кто по навету конкурентов, но они носили синюю одежду, как и девяносто процентов преподавательского состава во главе с директором. А кому же охота публично выносить сор из дома? Никому, поэтому имена провинившихся эрудитов и не гремели на всю школу; им не назначали публичных наказаний, их прегрешения не становились достоянием общественности.       Деятельность наспех сколоченной компании была, без сомнения, аморальна и возмутительна, поведение — вызывающе; стоило бы исключить всех участников преступной группировки из школы или хотя бы поручить им самую грязную работу, чтобы впредь неповадно было. И, конечно, ославить на всю школу. Но предавать позору имя Итана Грина, звезды своей параллели, да еще и сына весьма влиятельного человека? Невозможно.       Его собирались допросить тихо, чтобы никто не знал. А он собирался прогреметь, озвучив свои идеи во всеуслышанье.       Для этого ему и нужно было "крупно поссориться" с Эдвардом и Майрой: ребята отлично ладили с радиотехникой, были достаточно отважны, чтобы согласиться почти на любую авантюру, достаточно умны, чтобы не попадаться, и главное — беззаветно преданы Итану. Теперь они оказались вроде как вне подозрений — не совсем, конечно, но предъявить им было нечего, а без доказательств нет вины, — и Итан не сомневался: не подведут, сделают все, от них зависящее. Только бы не вмешались непредвиденные обстоятельства...       "Только бы не сорвалось, только бы все получилось... Помоги нам, Господи, ибо мы ведаем, что творим..."       Волнение усиливалось с каждым часом. К обеденной перемене Итан успел прочесть все молитвы, которые знал, и уничтожить с десяток сигарет. Помогло мало. Даже настроенный микрофон, переданный Синдзи и теперь спрятанный под воротником рубашки, как-то не внушал мысли, что все под контролем. Да и то, что придется предстать перед директором со всеми сообщниками, не радовало, пусть и было предсказуемо. Не был Итан на сто процентов уверен в новых союзниках; не мог совершенно точно сказать, что в экстремальной ситуации ни один из этих четверых не выкинет какой-нибудь фокус...        — Что такой кислый, козявка? — хлопнул его по плечу Деррик вместо приветствия. — Какие-то проблемы?        — Нас к директору вызывают, всех пятерых. Сегодня после уроков.        — Доигрались, — Оливер, без того непривычно хмурый, помрачнел еще сильнее. — Мне конец...        — Хватит ныть! — рявкнула Придд. В кои-то веки Итан был с ней солидарен: Оливер со своим неизменным задумчиво-печальным выражением лица и грустными комментариями начал и ему на нервы действовать. — Ты что думал — что нам вот так просто позволят открыто плевать на существующие порядки?        — Я не думал, что у нас будут такие проблемы! Неужели вы не понимаете? Теперь нас отчислят, и прощай, инициация, здравствуйте, голод и помойные крысы...        — Заткнулись оба!!! — все-таки сорвался на крик... что же через три часа будет? Злясь на себя за несдержанность, Итан откашлялся и потер виски: — Отставить панику и дрязги и слушать меня. Первое. Открою страшную тайну, эрудитов вообще не отчисляют...        — Потому что все люди равны, но некоторые равнее? — вклинилась Придд. — Это здорово, конечно, но...       Она не закончила; Дженни, довольно сильно дернув ее за рукав, кивнула Итану:        — Продолжай, пожалуйста.        — Спасибо. Второе: да, директор предвзят до неприличия; даже при условии, что я зачинщик, слушать будут именно мою версию происходящего. Третье: вы со мной. Отсюда вытекает четвертое: не хотите крупных неприятностей — сидите молча и предоставьте оправдательную речь мне. И даже если мои слова покажутся вам несусветной чушью, помните — вы все это слышали, все знаете и со всем согласны.        — Собираешься много врать?        — Не то чтобы врать, скорее, перетасовывать факты. И, Придд, предупреждение лично для тебя: в директорском кабинете ты — вообще — забудешь — о том, что умеешь говорить. Мне без того придется несладко, а если ты не уследишь за своим языком, дело может принять нехороший оборот.        — В общем, поняли. Делаем вид, что мы все из Отречения: молчим и глаза в пол, — подытожил Деррик, блуждая взглядом по растрескавшемуся потолку — давно на черной лестнице не подновляли штукатурку. — Пойдемте тренироваться, что ли, к ним за стол... ибо я уже готов сожрать кого-нибудь из вас.       "Ну что ж, пусть будут отреченные, желающие лично мне мучительной смерти: они, во всяком случае, делают это молча и не слишком действуют на нервы. Главное, чтоб не сглазили", — мрачно подумал Итан, направляясь в столовую.       До аудиенции у директора оставалось менее трех часов.