И неба было мало, и земли

Сегодня совсем не тот день. Неправильный. Неподходящий. Он только вернулся. Даже чемодан ещё не разобрал. Я стою, облокотившись на барную стойку, разглядываю его. Смотрю за тем, как он перебегает пальцами по экрану планшета. Пишет кому-то. Судя по выражению лица – что-то не очень приятное… Он устал. Я вижу это в каждом движении. Устал… Сегодня совсем не тот день… Но «других» уже не осталось… Откладывать некуда… Или, всё же, подождать до утра? Ага. То-то он обрадуется! То-то будет мне… Лёшка выключает планшет. Отодвигает его от себя. Меняет на чашку с кофе. – Ну, давай уже, говори свои новости! Долго ты там мяться будешь? Улыбается… доволен собой… Конечно… Угадал. Снова. Ему нравится эта игра. Приводит в восторг умение расшифровывать… меня. Но сейчас это так не… Хотя… – Лёх, мама вчера звонила… – Твоя? – Нет! Мама Президента Америки! – Ну ладно, чё ты? Случилось чего? – Как сказать… Она, короче, ну… – Блин, Жень, ты меня так умиляешь! Ты когда вот это начинаешь своё: ну… это… как бы… Я сразу вспоминаю, почему мне тебя пнуть всё время хотелось в детстве. Давай, формулируй уже! Чего там мама? Пнуть, значит? Вот сейчас я на тебя посмотрю, после того, как… сформулирую. Обхожу стойку. Захожу в кухню и сажусь за стол. Напротив Лёхи. Я теперь не нервничаю. Просто совершенно спокоен. Мне теперь на него интересно посмотреть. Ставлю локти на стол. Кладу голову на сложенные ладони. И говорю. Формулирую. Как он хотел: – Мама моя. С папой. Послезавтра. Ждут на ужин. Нас обоих. Мои слова почти материальны. Потому что я прямо отчётливо вижу, как звуковая волна пересекает пространство над столом. Достигает Лёшкиных ушей. Проникает внутрь. Трансформируется обратно в слова и… Судя по лицу, ощущения у него такие, как будто, минуя фазу слов, волна эта трансформировалась в отбойный молоток, где-то над ним, и обрушилась ему на голову… Вот! Формулируй теперь ты! Вместо этого он сидит с вытаращенными глазами и открытым ртом. Пялится на меня. Я молчу. Считаю секунды. Это будет мой бонус. На все времена. Скажи мне теперь, что я… плохо формулирую. На сорока семи он, наконец, закрывает рот, чтобы тут же снова открыть: – Ты сказал «обоих»? Это значит… – Слово «обоих», Лёш, в данном предложении означает: нас двоих. То есть меня – Евгения Викторовича, и тебя – Алексея Константиновича. – А у меня… – Свободный вечер. – А как… – А как хочешь. – А… – "Б"… Формулируй конкретней, Лёх. Он на секунду закрывает лицо ладонями, трёт глаза, щёки… Убирает руки. Хватает чашку с кофе. Заглядывает в неё. Ставит обратно. Придвигает планшет. Раскручивает на столе перед собой. Отпихивает. Снова хватает чашку. Делает глоток. Морщится. Отставляет. Запускает руки себе в волосы. И сидит. – Слушай, Лёх, может, тебе веник дать? Чё ты впустую такую энергию расходуешь? Сейчас пробежишься, подметёшь… сформулируешь заодно. Я улыбаюсь. Он – нет. – Да иди ты… Жень, как я пойду? Чё я там делать буду? А если они… ну, если я… Чёрт! Да это хуйня какая-то! Что это за знакомство с родителями? Я тебе чё, невеста? – Почему сразу «невеста»? Может, ты мне… «жених»? И никакое это не знакомство. Мама моя тебя знает. И ты её знаешь. Просто… вы давно не виделись. Лет двадцать? – Вот я сейчас вообще не в настроении твои подъёбки выслушивать! Я три дня спал по три часа, и всё время в самолётах. Я сто тысяч интервью раздал. Четыре шоу откатал. Час от фанатов в Пулково отбивался. Я мечтал приехать домой и… А тут… А ты… – А я думал до завтрашнего утра подождать. Но ты ж пристал, как банный лист к жопе: «Говори свои новости!» Так чё теперь? Какие претензии? – Какие претензии?! Да у меня миллион претензий! Вагон! С тележкой! Ты, бля, Жень, предупредить меня мог?! Ты… ты, вообще, спросить у меня не хочешь: оно мне надо?! А?! Или чё, я обязан, может?! – Ооооо, Лёх! Эк тебя… – ещё год назад, даже полгода, я бы взбесился в ответ. Поверил бы. Пихнул ему в зубы неразобранный чемодан и выпер бы из квартиры вон. А сейчас… – Ну, давай по пунктам. Предупредить я тебя не мог. Мама позвонила вчера. И глупо было бы, сам понимаешь, «предупреждать», когда ты в Сочи, а я в Питере. А идти тебя никто не заставляет. Это просто приглашение. Ты не обязан. Ты можешь не ходить. Уложи эту мысль у себя в голове. Ты совершенно свободен в своём выборе. И сейчас. И всегда. Я встаю из-за стола. Лезу в шкафчик над плитой. Шарю рукой за банками с кофе. Достаю сигареты и зажигалку. Снимаю с другой полки пепельницу. Ставлю на стол перед Лёшкой. Кладу сверху пачку сигарет. А на неё – зажигалку. – Всё, солнышко. Я сказал тебе свои новости. И пошёл спать! – обнимаю его сзади за плечи. Чувствую, как напряжена спина. Шея. Руки… Целую в макушку. Прижимаю к себе на секунду. Страшно тебе. Свободная моя птица… Открытое моё пламя… Я знаю. Я понимаю. И я бы помог… я бы… Но… что я могу? Это твоё решение. Твой выбор. Вопрос твоей свободы. Не моей… Мне тоже страшно. Страшно ещё как. Я лежу в темноте. Слушаю, как он… думает… там, на кухне. Как варит кофе. Как щёлкает зажигалкой. Как измеряет шагами расстояние между столом и плитой. Слушаю ЕГО. Считаю выкуренные им сигареты. И не позволяю себе сомневаться. В нём. И не делаю вид, что сплю, когда он, наконец, ложится. Он обнимает меня. Утыкается лицом мне в плечо. И я обнимаю его в ответ. Мы оба молчим. Тишина. И в этой общей тишине проходит очень много времени. Приблизительно полтора года… – Конечно, я пойду, Жень… Просто… я так боюсь… вдруг что-нибудь будет не так? Вдруг станет только хуже? Ведь это… как Олимпиада, да? Никаких вторых шансов? А если… Я закрываю ему рот ладонью. – Никаких «если»… Никаких олимпиад… Это всего лишь мои родители… Они любят меня, а я люблю тебя… Я тебя так люблю, Лёх, что… вообще ничего не бойся. Никогда. Спи… Тебе работать завтра… – Тебе легко говорить… Ну да. Говорить всегда легко. Легче лёгкого…