И неба было мало, и земли

– А я уж думал, мне с голоду помирать! – папа встаёт с кресла, откладывает в сторону газету. Я оглядываю комнату. – А Ленка где? – А вы б ещё на часок задержались… Лена уехала. Просила с вами попрощаться. Мы с матерью уж решили, что вы утонули там… Папка упирается взглядом в еле заметные следы от Лёхиных рук на моём джемпере. – Нет, Виктор Васильевич, мы мыло не могли поделить… – Лёха улыбается. – Слышишь, мать? Ты им в следующий раз два куска мыла выдай! А то, видишь, как… чуть до драки не дошло. Но, я смотрю, Алексей Константинович снова первый? – папка перестаёт разглядывать мою одежду и переводит взгляд на Лёшку. И я уже хочу ответить. Хочу защитить. Но… – Да. Алексей Константинович снова первый, – Лёха склоняет голову в поклоне, и тут же возвращает моему отцу взгляд. – А Евгений Викторович – снова лучший. Папа улыбается. – Зубастый. Это хорошо. – Вернулись? – мама заходит в комнату, и в руках у неё какое-то очередное что-то с едой. – Быстро за стол! Витя, вы с Женей вот там садитесь, а мы с… – еле заметная пауза, – …Алексеем – здесь. Конечно. Мы с Лёхой разделены столом. Это чтобы всё было прилично. Как на приёме у президента. Хотя… это смотря у какого. Наш личный президент, господин Чинкванта, напротив, всегда старался усадить нас вместе. И у него ни разу это не вышло. Так что за Лёху я почти не волнуюсь, у него богатый опыт… Я улыбаюсь ему через стол. И он улыбается в ответ, и говорит еле слышно: – Заметил, кто первым сказал про следующий раз? Я еле сдерживаюсь, чтобы не заржать. – Ну, скажи ему, что ты позвонишь. – Боюсь, эта схема работает только у тебя. – Что? Я должен сказать? – Нет. Ты должен заткнуться… – Лёха пинает меня под столом. – Слышь… Ты первый начал! – я вытягиваю ногу и пинаю его в ответ. – Сам и заткнись. – Хватит шептаться! Ешьте! Для кого мать готовила? – Вот и я, пап, спрашивал у неё: для кого? А она меня проигнорировала. – Женя, веди себя прилично! – А что я такого неприличного сказал, мамусь? – я подмигиваю Лёхе и улыбаюсь маме. – И вообще, я всегда себя прилично веду. Да, Лёх? – Ну, это как сказать… – я снова пинаю его под столом. – Да! Да! Не дерись только! – Стукач! – я показываю ему язык. – Как дети… – вздыхает отец. – А что, это плохо? – поворачиваюсь к нему. – Я разве сказал, что это плохо? Прекрати огрызаться и ешь. Несколько минут мы действительно едим в тишине. Глядя каждый в свою тарелку. Семейство глухонемых. Блин! Если бы Ленка осталась! Мы бы сейчас нашли, о чём поговорить. Она бы сумела разбавить эту тишину… она – не я… А я сейчас, действительно, могу только огрызаться. Я чувствую себя так, как будто не к родителям на ужин приехал, а… на прогулку по минному полю вышел. И теперь шаг вправо – шаг влево… одно неверное движение… и пойдут клочки по закоулочкам… – А вы слышали, что вчера сказал Премьер-министр Великобритании? – Нет, пап. Ты же знаешь, я не слушаю Премьер-министров. Даже Российских. А уж Великобританских… – В России нет Премьер-министров, Жень. В Росси есть Председатель Правительства. А Премьер-министра Великобритании я вчера слушал. И думаю, что это – чистый блеф. – В какой-то мере, конечно, да. Но не надо забывать, Великобритания – крупный политический игрок. И вот так отмахиваться я бы не стал. – А я и не сказал, что надо отмахнуться. Мы все игроки. Все играем. Все за одним столом. И Англия сейчас блефует. Так что нужно оценить свои карты и делать ставки, исходя из этого. – А я всё-таки думаю… Всё. Я уже не слушаю, что там думает мой папа о мировой политике. Он всегда что-то об этом думает. И всё время пытается свои мысли озвучить. И раздражается от того, что я об этом не думаю. Раздражается точно так же, как… как Лёшка… Я улыбаюсь, наблюдая за ними. И думаю о том, что мама ошиблась. Надо было рассадить нас наоборот: Лёху – с папой, а меня – с ней. Тогда мне сейчас не пришлось бы вертеть головой, чтобы увидеть сразу обоих. А они оба… прекрасны. Великолепны просто. Ещё чуть-чуть – и начнут друг в друга вилками тыкать… ну, или брататься… И я даже не знаю, какой вариант предпочтительней. Если, например… – Жень! Ау! – так. Это, похоже, сейчас в меня вилкой ткнут. – Скажи чего-нибудь. – Чего-нибудь. Так? – И вот так он всегда… – Лёха вздыхает. – Это он с детства такой. Если ему не интересно, то он вообще не слушает. Как будто глухой становится. Да, сынок? – Да, мамуль. А я что, что-то интересное прослушал? – Папа предлагает выпить. – Я за рулём. – А он не тебе предлагает, – мама улыбается. – Ну, а я тогда чего? За столом секундная пауза. А потом папа коротко смеётся и говорит: – Да вот, Алексей Константинович у тебя, вроде, разрешения хотел спросить. Говорит, что ты у нас домостроевец. Я готов Лёху убить. Но взглядом пока ещё не научился. – Хочешь – пей. Это ж тебе завтра работать. Я-то чё? Я как бы в отпуске. – Да, кстати, Алексей, я считаю, что Жене надо отдохнуть. И вообще… – Мама!!! – Что «мама»? Я что, не права? Две недели уже прошло. А ты всё в городе сидишь. Хоть в усадьбу свою съездил бы. Воздухом подышал. – Вот! И я ему говорил то же самое! А он упёрся, как баран! – Да! Я упрямый, глухой баран! Я осунулся, побледнел и при смерти! И отстаньте от меня все! Пейте своё… что там? И мойте кости премьер-министрам! А я пока ещё… Лёха делает страшные глаза в сторону отца и шепчет: – Я ж говорил – убьёт. Папа смеётся. – Давай, мать, неси заначку-то. Выпьем с Алексей Константиновичем, пока он живой. Мама уходит куда-то в сторону кухни, а папа обнимает меня за плечи. – Ты чего разошёлся-то? Мать переживает за тебя. Спасибо бы сказал. – Спасибо… – бурчу я себе под нос. – Я вырос уже, пап. Я сам разберусь, когда, где и сколько мне отдыхать. – Вот мы помрём с матерью, тогда будешь сам разбираться. А пока радуйся, что не сам… – Пап… – Что, сынок? – Да ничего, в общем… – Вот и хорошо, что ничего, – папа стучит меня ладонью по плечу. – Мать! Ну, где коньяк-то наш? – Вить, ну ты чего кричишь, как в лесу? – мама ставит перед ним на стол бутылку “Martell” и два бокала. – Вот. – А ты не выпьешь с нами? За знакомство-то? – взгляд снизу вверх. Мимолётное прикосновение руки к руке. Мамина ответная улыбка. Сердце наполняется каким-то щемящим чувством… нежности. Хочется протянуть руку через стол и накрыть Лёшкину ладонь своей. Почувствовать его ответное движение. Хочется прикосновения… но я просто смотрю на него. И снова, как будто только что понял, удивляюсь силе собственного чувства. Размерам собственного счастья. Просто от того, что он есть. Что я могу смотреть на него. Улыбаться ему. Думать о нём. Я представляю себе, как протягиваю руку. Касаюсь его пальцев. Он поднимает голову, и, глядя мне в глаза, медленно переворачивает кисть ладонью вверх. Сдвигает чуть навстречу… выдыхает, темнеет глазами… почти незаметно… ни для кого… только для меня. Улыбается… щурит глаза… склоняет голову набок… И я сдвигаюсь вверх по его ладони. По запястью… Улыбаюсь в ответ… Провожу пальцами по краю манжета джемпера… этот джемпер… помнишь? Первая вещь, которую мы купили вместе… все примерочные были заняты… мы опаздывали на какую-то дурацкую встречу… и ты разделся прямо посреди торгового зала… чтобы его примерить… этот джемпер… я уже не помню с кем мы встречались… помню был какой-то полутёмный ресторан… ты всё-время болтал по-английски и много смеялся… а я… я вообще ничего не слышал… а то, что слышал – не понимал… я забыл все языки… ещё в магазине… я рассматривал тебя и думал… ты себе и представить не можешь, о чём я думал… нет, можешь… потому что, когда мы вернулись в гостиницу, я тебе всё наглядно продемонстрировал… наверное, первый раз я ничего у тебя не спрашивал… это потому, что на вопросы не осталось… ничего не осталось к тому моменту, как мы, наконец, попали в номер… у тебя были такие глаза… сначала, совсем недолго, ты был удивлён… а потом… потом, я ослеп и оглох… меня выбросило из реальности вообще… зато тактильные ощущения просто зашкаливали… я и сейчас, кажется, могу почувствовать, как сокращались, двигались, перемещались мышцы у тебя под кожей… как дрожали пальцы, вцепившиеся в моё предплечье… так, что воздух вокруг меня мерцал… вибрировал… расплывался мутным маревом… через пелену которого твоё лицо казалось размытым пятном… а потом вдруг в одну секунду всё стало таким резким, чётким, слишком ярким… и ударило по глазам… и ты рванулся вверх… и выдохнул мне в ухо… оглушая… – Псих… И поцеловал. И было такое чувство, что… это не звуки Boston'а залетают в открытое окно номера… а я сам где-то в небе над ним… над всеми этими гудками, шагами, разговорами… и это так правильно… и совсем не удивительно… то, что я умею летать… и всё небо – моё… и подарил мне его – ты… – А завтра мы поедем в Simsbury… Потом ты говорил, что решил это прямо тогда. Вот в ту самую секунду, когда сказал… но я думаю, ты знал об этом ещё до того, как мы получили свои аккредитации на ЧМ в Boston'е… Да даже я знал, что мы поедем в Connecticut… Мы взяли напрокат машину. Какой-то огромный внедорожник. Помнишь, как он назывался? Я – почему-то нет. Я помню тебя. Вот в этом джемпере. Тогда он был новый. И очень мятый. Потому что мы… ну, ладно, я… измял его накануне. И ты бухтел всё утро. Но тебе так удивительно идёт этот цвет… и даже плохое настроение не могло этого испортить… тебя. Ты был за рулём. Всю дорогу из одного штата в другой. Ты вёл машину, а я смотрел на тебя… и думал о тебе… И мне всё время хотелось разгладить эти дурацкие складки на твоей одежде и сложную морщинку на твоём лице… Но ты был такой… чужой… далёкий… Ты так быстро превратился в американца… так легко… стоило только въехать в Connecticut и… Simsbury – маленький городок. Двухэтажные домики. Ухоженные дворики. Огромные деревья. Торговые площади с одноэтажными зданиями. Если бы мне было восемнадцать, как тебе тогда… я бы, пожалуй, захотел остаться здесь навсегда. Этот первый день в твоём городе был… таким, как будто его никогда не было. И сейчас я не могу вспомнить почти ничего. Ничего, кроме цвета твоего джемпера… за который я постоянно цеплялся взглядом… Мы много ходили пешком… сначала ты что-то говорил… рассказывал о городе… прости, я ничего не помню… ни слова… я почему-то очень боялся тебя потерять… сейчас это кажется такой глупостью… но тогда… Тебя все узнавали. Все. Продавец в маленьком продуктовом магазине. Кассир на заправке. Пожилой круглолицый американец в вытертом рабочем комбинезоне. Женщина с розовощёким малышом подмышкой. Две старушки с пятью йоркширскими терьерами на поводках. Они все узнавали тебя… Были рады тебе… Спрашивали, как у тебя дела… И к концу дня я начал опасаться, что ты на любой вопрос теперь будешь отвечать «I’m fine!», потому что никаких других слов у тебя не осталось… Уже поздним вечером, глядя на тёмную Farmington river, я думал, что у тебя не осталось больше вообще никаких слов… Я не знал, что ты хотел найти в Simsbury… но точно знал, что не меня… Меня никогда здесь не было… Я помню, что лавочка, на которую ты меня усадил, показалась похожей на те, которые стоят в Летнем саду… Было уже так темно, что я почти не видел тебя… только чувствовал… и джемпер этот… мягкое прикосновение ткани к шее… когда ты обнял… всё было так медленно… ты был такой… я даже не сразу понял… а когда понял, то не успел удивиться… да и нечему было удивляться, если только тому, какой я всё-таки дурак… потому что оказалось, что в этом маленьком провинциальном городе ты искал именно меня… и у тебя осталось так много слов… и никакого «I’m fine»… и ты говорил, говорил… почему-то смысл твоих слов я понял позже… а тогда… тогда был просто звук твоего голоса… тембр… шёпот… было так удивительно странно, невесомо… так фантастически невероятно… когда чёрное звёздное американское небо обрушилось нам на голову и… я осознал, что ты давно уже молчишь… Из чего оно сложилось, на самом деле, это знание? Вот эта моя уверенность в том, что надо только протянуть руку через стол… только коснуться твоей ладони… или хотя бы просто подумать об этом… чтобы ты ответил… Наверное, из всяких мелочей… из всего вокруг… и из той, первой, ночи в Simsbury… когда, после, я лежал на лавке, положив голову тебе на колени… и удивлялся чужим звёздам над головой… а ты снова болтал… о том, как тебе было девятнадцать… и о том, как ты сидел на этой лавке один… о том, что ты никогда не думал обо мне… и ни разу не пожалел, что уехал… просто было невыносимо одиноко и очень не хватало синего цвета… катастрофически… и это так странно… потому что в США даже флаг – синий… и что именно тогда ты купил свою первую футболку цвета неба… цвета моих глаз… и так смеялся, когда я сказал, что глаза у меня самые обычные, серо-голубые… что у каждого третьего такие глаза… ты так смеялся… и тыкал мне в нос рукавом своего джемпера… уточняя, какие именно «обычные»… Наверное, именно поэтому сегодня, из всей кучи твоих вещей я вытащил именно его… это, купленное в Boston'е, напоминание о том… что ничто никогда не изменит цвета моих глаз… до тех пор, пока они отражаются в твоих… и… – Женя! Я не знаю, что скорее возвращает меня в реальность: ярость в его шёпоте, или болезненный тычок ботинком в голень под столом. – Что? Я тоже шепчу. Потому что не понимаю, что случилось. И потому, что вспоминаю: мы у родителей… Но никого из них в комнате нет. Мы с Лёхой вдвоём… – Не смотри на меня так! Ты что, офонарел?! – Как ТАК? – Так, как будто сейчас на этом столе меня разложишь! Мы у родителей! Если ты помнишь! – Помню. Где они, кстати? – Я боюсь спросить, где ты был всё это время?! А родители твои здесь. Сейчас вернутся. И мы, вообще-то, чай уже пить собираемся! – Чай – это хорошо… Ты как, Лёх? – Я – зашибись. А если б ты меня не раздевал прилюдно, было бы ещё лучше! – А я тебя не раздевал! Я вообще… – В зеркало пойди, посмотри на себя! Вот именно, что ты вообще! – У меня "déjà vu", или ты сейчас послал меня к зеркалу? – Сказал бы я тебе, куда б я тебя сейчас послал, и даже дорогу бы показал! Чтоб не заблудился! – Ну скажи… – я протягиваю руку и беру его за запястье. Поглаживаю пальцами под манжетом рукава. – Я бы не отказался прямо в Simsbury. Штат Connecticut. Но можно и в Boston. Штат Massachusetts. Куда ещё в такой одежде? У тебя есть варианты? Я улыбаюсь. Потому что вижу: варианты у него есть… – Женя! Собери тарелки со стола! – Да, мам! – я встаю из-за стола, не отводя взгляда от Лёшкиного лица. Представляю себе, что… губы у него пахнут коньяком… и я сейчас, через два маленьких шага, окажусь рядом с ним… прямо у него за спиной… и наклоню его назад вместе со стулом, опрокину на себя и поцелую… и он ничего не сможет сделать… и пусть убьёт меня… потом… дома… расскажет мне, куда именно идти… а сейчас я набросаю ему маршрут… я… – Бля, Жень, да что ты творишь! Лицо. Я всё время забываю, что надо контролировать лицо, когда хочешь сделать что-нибудь неожиданное. Он опережает меня. Вскакивает со стула и отходит к противоположному краю стола. – Я не пойму, кто из нас выпил? – Ты, – я улыбаюсь и делаю шаг по направлению к нему… – Жень, ты чё, гоняться за мной будешь? Ну-ка сядь! – он собирает со своего края стола грязные тарелки. – Я сам посуду отнесу. – Трус! – отвечаю, но возвращаюсь на своё место. За стол. Не гоняться же за ним, на самом деле. – Маньяк! – он уже на безопасном расстоянии. Но всё ещё не повернулся ко мне спиной. Я вижу его лицо и понимаю, что… путешествие мне сегодня обеспечено… и маршрут он уже прикинул самостоятельно… и стоит только выйти за дверь этой квартиры… и… Я откидываюсь на спинку стула и улыбаюсь: что там ещё осталось в меню, чай?