И неба было мало, и земли

– Пап… – я понимаю, что в моём голосе уже проскальзывают панические нотки, но ничего не могу сделать. – Сынок… – он успокаивающе кладёт ладонь на сгиб моего локтя. – Ну, сходи туда, а? Пожалуйста! Я тебя прошу! Он качает головой. – Пусть поговорят, Жень. – Они уже сорок минут разговаривают. О чём, пап? Часы на моей руке, кажется, раскалились от постоянных взглядов на циферблат. На самом деле, прошло тридцать восемь минут с тех пор, как я первый раз посмотрел на время. С тех пор, как Лёха унёс на кухню эти блядские тарелки, прошло чуть больше времени… это потому, что я не сразу начал волноваться. Сначала я мечтал о том, как быстро мы выпьем чай… потом пришёл папа, принёс альбом с фотографиями, и мы просмотрели его вдвоём от начала до конца… а вот потом я первый раз подумал о том, что чай подозрительно задерживается, и посмотрел на часы… И вот с тех пор прошло… тридцать вос… уже тридцать девять минут… – Я не знаю, о чём, Жень. Но если бы они хотели, чтобы мы знали, они бы говорили здесь. В комнате. Я просто поражаюсь его спокойствию. Его невозмутимости. Его ровному голосу. – Ты знаешь? Да, пап? Ты знаешь? Она наверняка тебе что-нибудь говорила… мама. Вы же что-то обсуждали… Вы… – Конечно мы «что-то» обсуждали! И вы с Алексеем «что-то» обсуждали! И я знаю не больше тебя! Но не могу понять, почему ты так нервничаешь? Чего ты испугался? Матери своей? Или… жениха своего? – Он мне не жених! И сейчас не время для того, чтобы подшучивать надо мной! Ты не находишь? – Жень, иди-ка сюда. Сядь. Посмотри на меня. Похоже, что я подшучиваю над тобой? Похоже? – Нет… Просто ты так это сказал… Ладно, пап! Ты же видишь, я не в себе! – Вижу. Ты целый вечер не в себе. А пора бы уже вернуться. Тебе не понравилось, что я назвал его женихом? Хорошо. Скажи мне, как я должен его называть? Алексеем Константиновичем? – Папа! Что ты придрался к этому Константиновичу?! Что ты цепляешься?! Ты же видишь, он нервничает! Алексеем называй, Лёшей… Вообще никак не называй, если не можешь придумать ему названия! Для чего вы вообще устроили этот балаган?! Вот это представление всё?! Поедим, выпьем, покурим на балконе… ах, да! Ты не куришь! Никто не курит! Ладно, Премьер-министров тогда обсудим и чаю попьём! Да? Да! Отличный план! Только чай что-то подзадержался! Ты не находишь? Да нет! Ты не находишь! – Ты всё сказал? Выговорился? Или ещё что накипело? Если всё, то меня теперь послушай. Единственный человек, который здесь устраивает балаган – это ты! То, что ты только что назвал представлением, наша с твоей матерью жизнь! – Это и моя жизнь, папа! Наша! С Лёшкой! Нравится вам это или нет! – Ты нас спросить решил? Поинтересоваться, что нам нравится? – Нет, папа! Я знаю, что вам НЕ нравится! Знаю! Но помочь вам ничем не могу! Я его люблю! Понимаешь?! Люблю!!! – Понимаю… нет, Женя, понимаю я не очень. Но верю. Что любишь. И в то, что он тебя любит… верю… А я, вот, маму твою люблю… и когда я за ней ухаживал… так её все вокруг невестой называли… и это не обидно было… я гордился даже… – Пап, ну что ты сравниваешь? – Вот! Вот, сын! Ты сам определись сначала: с кем можно сравнивать, а с кем нельзя. А тогда уж вопрос, как мне его называть, сам собой решится. Я Яну твою как только не называл, если ты помнишь. И тебе всё смешно было. А сейчас? Сейчас что изменилось? Почему тебе сейчас не смешно? – Я не знаю. Просто я всё время, постоянно, жду какой-то… гадости, что ли? – От кого, Жень? От меня? От мамы? – Да нет, конечно! – Ну, а чего ты психуешь тогда? – Я сам не знаю, пап! Просто… это всё странно. Всё вообще… ужин этот… и… что вот они там делают? – я смотрю на часы. – Сорок шесть минут уже… Что? Я не понимаю! – Ох, сынок, если б мы всё на свете понимали, это какая б жизнь была… простая. А она, видишь, какая… жизнь-то? Странная… – Пап, если бы я мог… – А знаешь, сын, ты вот это брось! Не надо передо мной оправдываться. И ни перед кем – не надо. Если ты вот там, – он тычет пальцем мне в грудь, – уверен, то только это и важно. Вот за это и держись. А остальное всё… наладится всё остальное. – Так я только за это и держусь. Просто остальное всё… трудно налаживается. – Ну, а ты чего хотел? Чтоб всё просто было? Или ты думал, что у тебя, как в сказке всё будет? Может, оно и будет… только до счастливого конца дожить надо… А то ты у меня, как Иван-Царевич: один раз поцеловал, и хочешь чтоб все вокруг поверили, будто твоя лягушка – царевна… – Пап! Жених был лучше лягушки! Давай уж к нему вернёмся! – Вот видишь, сынок, как всё относительно. Было б с чем сравнивать… – он улыбается. – А Лёша твой – хороший парень. Болтун, правда. Но… мне показалось, любит тебя. А нам с матерью что ещё надо? Только чтоб вы с Ленкой счастливы были… А что уж вам там для счастья требуется… это уж не нам решать. Я чувствую себя так, как будто отец решил все мои проблемы. На всю жизнь вперёд. И испытываю такое острое чувство любви и благодарности, которое никак нельзя уместить в слова. Я хочу сказать всё сразу. Спасибо за то, что они есть. И за то, что они – такие. И за эту безусловную родительскую любовь, которая в миллиарды раз превышает мою сыновнюю. И извиниться за это же. И… просто обнимаю его… Он прижимает меня к себе, и по этому объятию я понимаю… что ему не надо никаких слов… ему вообще ничего от меня не надо… кроме того, о чём он сказал… кроме счастья в моих глазах… и… – Кажется, вечер перестаёт быть томным…* Я не понимаю, о чём он говорит, но… что-то происходит за моей спиной. Я оборачиваюсь… Они стоят в дверях, и вот так, на первый взгляд, нельзя с уверенностью сказать, кто кого держит. Но всё-таки я бы сделал ставку на… свою лягушку… то есть царевну… то есть жениха… Я смотрю на отца. А он на меня. И нам обоим хочется смеяться. Но мы молчим. – Ну что вы так смотрите? Оба! – мама сосредоточенно кивает. – Да, Витя, мы выпили твой коньяк. Весь. И ещё ром. – Но ром не весь… – торопливо добавляет Лёха. Мы с отцом снова переглядываемся… – Слышишь, сынок, ром-то у них ещё остался… Если смех продлевает жизнь, то мы с папкой, пожалуй, будем жить вечно…