И неба было мало, и земли

– Я тебе задолжал, да? – я то ли просыпаюсь, то ли проваливаюсь ещё глубже в сон… но не могу отличить одно от другого. Не знаю, что должен ответить… только он умеет так… говорить… так спрашивать… так шептать… что только в одном тембре голоса умещаются сразу все на свете вопросы, и все варианты ответов на них… – Или это ты мне должен за вчерашние взгляды свои… блядские? А, ангел мой? Он улыбается… где-то там, у меня за спиной… в темноте моих закрытых глаз… и я чувствую эту улыбку… солнечным сплетением… нервными окончаниями где-то в животе… – Куда там, ты говорил? В Simsbury? В Boston? Вот сейчас я предпочитаю Simsbury… Рубашка в клеточку. Помнишь? И пуговицы такие мелкие… у меня пальцы в них путались… и я с ума сходил от этого… от того, что никак не мог их расстегнуть… а я тебя хотел так… уже почти дышать не мог… а пуговицы никак не расстёгивались… и в голову всякая ерунда лезла… о том, например, что мне так нравится тебя трогать… вот просто… руками тебя чувствовать… ладонями… и о том, что ты удивительно… как-то нереально легко… одним взглядом… одним только этим «Алёша»… способен меня… всё, что угодно, способен со мной сделать… вот как сейчас… Сейчас… это слово перемещает меня в какое-то «сейчас»… которое без времени и пространства… где это «сейчас»?… Там, где твои руки… губы… голос этот… где это всё? Где-то внутри меня… внутри тебя… в воздухе вокруг нас… которого нет… ты говоришь, я могу – что? Я… да… я… сам всё, что угодно… не то, что могу… я сам сейчас ЭТО всё, что угодно… всё… что ты хочешь… ты… – Аллёёёш… – Да… Вот об этом я и говорю… ты себе не представляешь… это… как это на меня действует… всегда… и сейчас… и тогда… в Simsbury… мне тогда… днём… почему-то показалось… что… ты от меня сбежишь… бросишь меня прямо там… посреди улицы… с бабками этими… с йорками… и я зависну там навсегда… в этом благостном американском раю… в этом своём одиночестве глухом… я с тобой говорил… рассказывал тебе что-то целый день… что говорил? Ничего не помню… а ты молчал… целый день молчал… смотрел только… я когда тебя к Farmington привёл… уже в панике был… я ведь ничего не собирался… просто… просто так надо было тебя коснуться… почувствовать… понять, что ты мой… всё ещё мой… и пуговицы эти… никак не расстёгивались… а мне казалось, что это какой-то дурацкий знак… Какой… знак?… я… я почти физически оказываюсь в этом Simsbury. Потому что твои ладони повторяют свой путь… как будто снова под пуговицы моей рубашки… по груди… по рёбрам… по животу… странно… пуговицы же… ты же так и не расстегнул… и они должны мешать… должны… хоть как-то замедлить… да… пуговицы… которых нет… ничего нет… ни пуговиц… ни рубашки… ни лавочки… ни Simsbury… ничего… и никаких знаков… никаких символов… кроме тех, которые твои пальцы вычерчивают на моём бедре… надо узнать… спросить у тебя… наверняка, это какое-то заклинание… наверняка… – Алёш… – Проверяешь? Трудно сказать, что заставляет меня замолчать… видимо, то, что говорить становится невозможно… и это из-за заклинания… конечно из-за него… потому что ты закончил выводить свои магические символы и обрушил на меня сразу всё… голос… прикосновение губ к шее… влажное, жаркое, жадное… ладонь, обхватившую мой член… и… пальцы второй ладони… внутри… и… всё это разом… оглушает и обезмысливает… оставляет только… теплый золотой туман на внутренней стороне закрытых век… туман, который, нагреваясь, раскаляясь… заполняет голову… вытесняет всё… и складывается в одно короткое слово… – Ещё… И превращённое в звук… кто бы мне объяснил, как это получилось?… это слово посылает сигнал… преобразуется в действие… твоё… становится твоим дыханием… твоими руками… тобой… исполняется… добавляет ощущений… затапливает до краёв… но очень быстро расплывается, трансформируется… растекается в голове полной бессмыслицей… заполняя расплавленным тягучим ожиданием… уже почти невозможным… на самой грани… и не оставляет никаких вербальных средств… чтобы сообщить тебе об этом… о том что… край… край… край… – Сейчас… да… сейчас… Не голос… нет… уже нет… просто знание, растекающееся по венам и артериям… бьющееся пульсом… этим «да… да… да…» отдающимся эхом в солнечном сплетении… возникающем из тумана секундной вспышкой… коротким ударом сердца… вибрацией позвоночника… стоном… всхлипом… всплеском… опрокидывающим вселенную… которой нет… Миллиарды лет утекают сквозь решето невесомости, прежде чем возникает первая точка опоры. Первый сигнал. Первый знак. Первый символ существования… – Жееееень… Как у тебя это получается? Как будто ты миллион лет тренировался. Чтобы сразу в сердце… Как укол адреналина. Чтобы точно знать: я не сплю… и я есть… и… – Доброе утро, Лёх… Чуть откидываю голову назад. Тычусь затылком ему в нос. И он смешно сдувает мои волосы со своего лица… как будто недоволен… но я чувствую, как он доволен… всем собой чувствую… и хочется остановить время… растаять в этом моменте… в Лёшке… и тут же хочется развернуться, вывернуться из его рук, и самому обнимать… целовать… и… – Доброе утро… кофе будешь? Или чай? Да… работа… ему надо на работу… и надо выбрать… чай или кофе… надо одеться… надо… – Кофе… – Тогда вставай, – и, вопреки словам, обнимает ещё крепче. – И я, конечно, вчера был пьян, но… не настолько, чтобы забыть то, что ты так и не ответил… – Не ответил на что? – Ого! Мне казалось, я сделал тебе предложение. Но, если мне приснилось, то… я делаю его сейчас… Тишина в комнате. Тишина в моей голове. Всего несколько капель этой тишины – и Лёшкины руки исчезают с моего плеча… – Лёш… – Не надо, Жень. Я ж не дурак. – Может, ты… – Не может! У меня, конечно, нет особого опыта, но даже я понимаю, что слово «Лёш» в твоём ответе означает «нет»! – Послушай меня… Я пытаюсь вернуть его обратно, к себе. Разворачиваюсь. Обнимаю… – Я всё услышал уже. – Алёш… – Вот сейчас не надо этого! Не сработает! – Не сработает что? – Ничего! Я тебе не заводной апельсин! – Лёш, чё ты несёшь?! Очнись, а?! Скажи мне, чего ты ждал? Что я должен был сделать, по-твоему? Подпрыгнуть до потолка? Кинуться к тебе на шею? Завизжать от счастья? Что? Скажи! Я сейчас сделаю! – Что надо было сделать, это тебе видней! Это ж ты у нас женишься на всём, что трахаешь! – Яг! – Что?! – Остановись, Лёш. – Или что, Жень, оденешься и съебёшься? Куда, можно спросить? К жене и детям?! Блин, у тебя же теперь НЕТ жены! А знаешь, почему? Потому что теперь ты никого не трахаешь! Теперь я – трахаю тебя! Где-то в голове я знаю, что его просто несёт… и он ничего этого не хочет говорить. Ничего этого не думает. Ничего… Но это так больно… так чертовски больно… и… теперь я точно знаю, где у человека душа… где-то чуть правее сердца… потому что именно там образуется какая-то чёрная дыра… глухая ноющая боль… это просто слова… слова… слова… и взгляд… Я бы мог ответить… напомнить, что… кое-кого я всё же трахаю… и называть себя «никем» уж слишком уничижительно… но… я не хочу… мне не станет лучше, если сделать больно ему… возможно, будет даже хуже… Я смотрю на него… вижу, что он продолжает говорить… уже не слышу, но… понимаю вдруг, что вот сейчас он знает, куда бьёт… и как… и… шарахаюсь от него… почти сваливаюсь с кровати… под ногами ворох его одежды… он, да… разбросал её вчера… когда собирался к родителям… а я не дал ему надеть костюм… выбрал джемпер… джемпер… Boston… Simsbury… клетчатая рубашка… как же больно… хочется сдохнуть… вот прямо бы сейчас… когда-то уже хотелось… и… не выйдет… всё на свете надо пережить… и это тоже… надо просто уйти… как он сказал? Съебаться… да… Он смотрит, как я одеваюсь… всё было… всё это уже было… сигареты… наверное, ему хочется курить… раньше он всегда кидал их на тумбочку… раньше… давно… как будто сейчас… В дверях спальни у меня срабатывает рефлекс. И я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Я забываю, что… сейчас – не тогда… и я открыт… я уже давно не закрываюсь… я… тут же жалею о том, что обернулся… он-то никогда не умел ничего скрывать… и… – Не смей. Меня. Жалеть! – я не пытаюсь притворяться, и голос получается ломкий и мятый. И только усиливает эффект. Чувство вины и… жалости ко мне… расплёскивается из глаз, разливается по всему лицу… Лёха вскакивает с кровати. – Женя… Жень… Больно. Так больно. Я даже проверяю, нет ли на майке кровавого пятна. И тут же сам смеюсь над собой. – Евгений Викторович… То, что ты меня ебёшь – не повод фамильярничать. Я отворачиваюсь и делаю шаг из комнаты. Он как ураган… как… радиоуправляемый снаряд… как пуля… и это всё… тоже было… поцелуй… и руки… и выдох… и… как он целует… так, что всё тело звенит любовью и нежностью… и сдохнуть можно от счастья… только нельзя… сдохнуть… – Да, Лёх… это я – заводной апельсин… точно… Хочешь завести? Давай… у тебя получится… И я не вру. Получится. Ещё как. И… чего уж теперь. Но его собственные слова рикошетом бьют ему в грудь… Он отшатывается. У него в глазах ужас. И я примерно представляю, как это больно… – Женьк… не говори так… хотя бы ты… пожалуйста… я… ты же знаешь, что я так не думаю… ничего этого не думаю… я люблю тебя… я просто хотел… Слова… слова… слова… и взгляд… и… как будто пальцем в открытую рану… – Жениться… на том, кого трахаешь. Я понял. Извини, что как-то не так отреагировал… но, в общем, я не возражаю, хочешь – женись… Он очень медленно садится на край кровати. – Что мне сделать? Скажи: что? – Иди на работу, Лёх… просто иди на работу… Он вскидывает голову… и я не могу… просто не могу… выдержать ещё и это… ещё и его боль… не сейчас… Подоконник между вторым и третьим этажом… это как… как Simsbury… только без йорков, джемперов и клетчатых рубашек… кусок его жизни… отдельной от меня… воспоминания о его женщинах… и о моём одиночестве… я смотрю в окно на бодрое Питерское утро, и мне мерещится тёмная Farmington и чужие звёзды… я слышу его шаги по лестнице, чувствую, как он на несколько секунд замирает между этажами, у меня за спиной, собирается что-то сказать… но уходит молча… и звук шагов удаляется, пока не стихает совсем… хлопает подъездная дверь… я закрываю глаза и думаю, что он тогда так и не смог расстегнуть пуговицы… наверное, это потому, что я ношу какую-то неправильную одежду…