И неба было мало, и земли

Я ни о чем не думаю. Ничего не делаю. Может быть, я бы воспользовался Лёшкиным советом и нажрался, достав из бара убранную бутылку. Я, правда, не помню, какую именно надо достать, но… это не так важно. Любую. Я бы даже встал ради этого из-за стола и сделал несколько шагов, но… зачем мне бутылка, если бокал всё равно разбился? Пить не из чего. Совсем. Я внимательно разглядываю стеклянную крошку под столом. Разбился. Точно. Совсем. Насовсем. Навсегда. Forever. The best. Почему, собственно, the best? Случайный бокал. Первый, который попал в руку… А, ну да… как раз поэтому… первый. Это важно… Вот и папа сказал: «Алексей Константинович снова первый»… Первый всегда подразумевает, что есть кто-то второй… а если нет второго… нет и первого… забавно… Меня – нет. А он – есть. Я смотрю на ключи, сиротливо лежащие на стойке. Точно. Это его нет. Его нет, и бокала нет. А если бы он был, я бы выпил. В смысле, если бы был бокал… если бы был Лёшка, он бы хрен дал выпить… если бы был… но Лёшка был вчера… вчера я хотел его поцеловать… там… у родителей… вчера… странно… любое «сегодня» рано или поздно становится «вчера»… а любое «завтра» – «сегодня»… где будет наше «вчера», когда завтра всё поменяется и станет уже сегодня… в котором его нет… А когда он был, я хотел его поцеловать, но почему-то не успел… не успел… я вообще ни хуя за ним не успеваю… не успевал… мне даже не хватило времени сказать одно короткое «да»… а я уже начал… но он сказал, что «всё услышал»… Это такая его особенность: слышать то, чего нет… как у меня – не слышать то, что есть… можно было бы привыкнуть… но… я опять не успел… Утром… утром – это значит сегодня… он же говорил… что он там говорил? Я не слышал… Было больно. Утром было больно… утром была душа… где-то чуть правее сердца… болело… значит, утром – он был… Хотя, он мог бы быть и вечером… сегодня… мог бы сказать… он же любит говорить… мог бы сказать, что не хотел… я бы поверил… или нет… я ведь точно знаю, что он хотел… именно так… именно эти слова, которые говорил… утром… вечером он молчал… когда был… И это – главное. Он был, но теперь – его нет. И можно сидеть на кухне хоть всю жизнь. Это ничего не изменит. Его нет. И… не будет. Его не будет. А я буду. И… у меня впереди сезон. Осталась одна свободная неделя, и теперь… надо решить что-то с отпуском. Мама права: надо отдохнуть. На мне же лица нет. А «лицо» мне теперь понадобится. Уже на сборах. А сборы через неделю. Через неделю мы… я должен быть в Pinzolo. Батя не обрадуется этому «я». Возможно, нужно сказать ему сейчас. Что-то ведь надо будет делать с программами… снова ему. Батя меня там, в Pinzolo, и прикопает… Хотя… ключи – ключами, а лёд – льдом… Да нет… он свалит… конечно, свалит… Значит, надо всё-таки сказать бате… и чем раньше, тем лучше… и Давиду… и… попросить Макса поехать на эти сборы… хотя он не собирался… он тоже будет… недоволен. Я представляю себе это «недовольство» и… да… я обещал ему, что больше так не поступлю. Надо позвонить. И надо решить что-то с отпуском. Я встаю из-за стола, каким-то краем сознания удивляюсь, что затекли ноги, и иду искать телефон. В спальне почти идеальный порядок. Ели бы не голубое пятно Лёхиного джемпера на кресле… приходится приложить некоторое усилие, чтобы вспомнить: эта его одежда ничего не значит сейчас, потому что… сейчас значение имеют только ключи на стойке. Ключи. Без брелока. Мой телефон лежит на тумбочке. Там, где я оставил его вчера, когда ложился спать. После того, как позвонил отцу сказать, что мы доехали. Домой. Мы. С Алексеем Константиновичем. Вместе. Вчера. Часы в телефоне показывают два часа ночи. Это значит только, что звонить бате, или Максу, или кому-либо вообще, уже поздно. Хотя… можно позвонить Джону. Можно… но незачем. А каждое действие должно иметь смысл. Найти смысл – самое сложное. Поэтому, надо начать с того, что проще. С отпуска. Надо что-то решить. Мне. Одному. Если бы я был не один… то… вместе… вдвоём… мы бы сейчас уже собирались… в Италию… в отпуск… он бы бесился и выбрасывал из моего чемодана лишние, по его мнению, вещи… странно… теперь… я могу взять с собой всё, что угодно… семь чемоданов бесполезных вещей… даже джемпер цвета… моих глаз. Чужой. Бесполезный. Я иду в ванную. Включаю свет. Смотрю на себя в зеркало. Слова. Это всего лишь слова. Можно говорить всё, что угодно. О чём угодно. Можно даже попадать прямо в сердце. Словами. Можно. Он мог. Он, вообще, может всё. Это же общеизвестный факт… Смешно вестись… но я вёлся. Я. Наверное, ему именно поэтому так нравилось говорить. Я смотрю сам на себя. На того себя, который в зеркале. И глаза у него цвета шестнадцати градаций серого. Ни капли синего. Ни одной. Джемпер на кресле теряет всякое значение. Важно только то, что имеет смысл. Реальный. Смысл. Например, загранпаспорт. Мой. В верхнем ящике его… теперь снова моей… тумбочки лежат оба паспорта. И билеты. Два билета на один самолёт… Это потому, что у него тоже отпуск… Отпуск у него, а… билеты у меня. И значит… если начать всё сначала… с самого начала… примерно с Minneapolis’а… и если немного поторопиться… то… можно успеть… всего лишь на самолёт… но… с чего-то надо начинать… быть… одному… Второй билет рвётся легко… YAGUDIN… Яг… Ягуша… Лёшка… на этот раз останется здесь… в России… уеду я… в Италию… в отпуск… сегодня… один…