И неба было мало, и земли

– Жень… – паузы почти нет, но она успевает отбросить меня назад, туда, где этот звук имел смысл. Где в этом имени умещались все смыслы всего. Отбросить назад, и… вернуть обратно. На порог моего номера в отеле, в Pinzolo. – Не впустишь? – Заходи. Я отхожу в сторону, пропуская его. Интересно, что? Работа? Да. Я же почти уволил его сегодня. Но… когда-то надо было остановиться. И он может научиться тренировать без помощи «клюшки и такой-то матери». Тогда, возможно, у него получится с кем-то ещё. Не со мной. Тренер не должен… не может зависеть от одного спортсмена. – Жень… ты не хочешь сходить поужинать… в город? – снова пауза, оставленная мне для ответа. Я смотрю на него… и вижу… сразу всё. Всё до мелочей… непослушный вихор на макушке… морщинки в уголках глаз… закушенную щёку… линию плеч… руку в кармане джинсов… Я вижу всё, хотя смотрю только в глаза… и приходится приложить усилие, чтобы вспомнить: его нет. Нельзя пойти на ужин с тем, кого нет. – Пожалуйста… Если бы он был… он бы никогда не разговаривал со мной таким голосом. Память тут же услужливо подкидывает обстоятельства, в которых он разговаривал со мной ещё и не таким… голосом… и это его «пожалуйста» тут же превращается в «Жееееень…» и падает сразу куда-то в солнечное сплетение… так, что я еле успеваю поймать свой выдох… и вспомнить: его нет. Теперь он шепчет… Как же её зовут, эту вчерашнюю журналистку? Мичелла… Красивое имя… У него должно получаться особенно хорошо… Но я не пойду с ним ужинать не поэтому… конечно, нам надо поговорить… он должен попытаться… а я должен ему объяснить: всё закончилось. Мне больше не нужен лёд. И я не останусь… даже ради него… И мы поговорим. Но не сегодня. Сегодня я… – Женя хочет ужинать. Он очень голодный. Мы как раз говорили об этом. Голос Джонни, и сам Джон, в одних джинсах, появляется в прихожей, как… чёрт из табакерки. – Привет, Ягз. Если ты его накормишь, я буду благодарить. – Благодарен… – машинально поправляю я. – Не важно. Главное, что тогда ты не будешь полночи жаловаться, что я тебя голодаю. – Моришь голодом. Джон легко отмахивается. – Все же поняли? И всё очень удачно: ты – уйдёшь есть, а я – разберу чемодан и займу ванную. Потом ты придёшь, и мы… Джон делает такое многозначительное лицо, что мне хочется заржать в голос. Если бы посреди прихожей стоял не Яг, я бы обязательно уточнил прямо сейчас, что конкретно мы будем делать, когда я приду. И как долго. И уверен ли он, что перед этим мне стоит поесть. И… Но здесь и сейчас напротив меня стоит Лёшка. И больше всего мне хочется запереть Джона в ванной, куда он так стремится… и не выпускать оттуда… никогда… потому что я так невероятно соскучился… по НЕМУ… что мне не хватит никакого времени, чтобы просто насмотреться… а ничего другого я и не могу… только смотреть… – Всё! – Джон. Снова Джон. Надо было его запереть. – Плюш, иди есть! Ягз, забирай его. Но, – он вдруг становится абсолютно серьёзным, – не надолго. Только на ужин. Мне почему-то кажется, что Лёшка должен возмутиться. Вспыхнуть. Но… ни одной искры. – Не волнуйся, Джон. Только на ужин. *** – Ужин закончился. Это первые слова с тех пор, как мы вышли из номера. И даже их я говорю просто для того, чтобы что-то сказать. Потому что Лёшка молчит. Уже полтора часа. И вот сейчас сосредоточенно размешивает сахар в остывшем кофе. – Да ладно тебе, Жень… Закончилось всё… – он, наконец, отрывает взгляд от чашки. – Ты позвал меня… Ты хотел констатировать этот факт? – Неважно, чего я хотел. Не бери в голову. Я… если это как-то повлияет на твоё решение, то… я не останусь в группе. А у тебя программа – на золото… в смысле, ты катаешь её на золото… Ты сам должен чувствовать… Так что… – Я ухожу не из-за тебя. Это совпадение. Нет. Если бы, конечно… – я хочу сказать – «мы были вместе», но язык отказывается произносить это «мы», как я ни стараюсь. И я просто продолжаю после неловкой паузы: – …то, возможно, я бы ещё покатался. Но точно не до Олимпиады… Ты тут ни при чём. Не волнуйся. Это моё решение. – Да… Ужин закончился… – он отодвигает недопитый кофе и встаёт. – Пойдём? За три недели я успел забыть, что в мире так много звуков. И что он забрал их с собой, когда ушёл. И почему-то они вернулись именно сейчас. И я точно знаю, что надо успеть наслушаться… пока снова не наступила тишина… Я стараюсь запомнить всё. Звук его шагов. Стук ставень. Звон колокольчика на двери ресторана. Не того, в котором были мы… а того, который мы просто проходим мимо. Запах итальянской ночи. Цвет его волос в свете фонаря. Завернувшийся угол воротника рубашки. Линию подбородка. Поворот головы. Огонёк сигареты. Движение крыльев носа, когда он затягивается. Всё, что уже никогда не будет моим… В лифте мы, не сговариваясь, расходимся к противоположным стенкам. Я нажимаю кнопку с номером этажа и… закрываю глаза. Не хочу, чтобы он увидел… – Жень… – всё сразу. Всё, как только один он и умеет. Голос, тембр, имя, тепло его тела. Ожог от ладоней на плечах. – Подлость. Это подлость, я знаю. Но… пожалуйста! Я прошу тебя! Он шепчет мне прямо в губы. Стоит очень близко. Так близко, что я боюсь открыть глаза. Мечтаю, чтобы лифт, наконец, остановился… чтобы можно было уйти… чтобы… Лифт останавливается и… я в панике распахиваю глаза. Взгляд. Чёрный. Дрожащий. Рука у меня на затылке. Голос. Губы в губы. Как дыхание… – Можно?… Пожалуйста… Больно. Так больно, что перекашивает лицо. И приходится вцепиться пальцами в швы на джинсах, чтобы не дрожали руки… чтобы не рвануться всем собой… отвечая на это «пожалуйста»… чтобы не утонуть в этом омуте глаз… таких тёмных, как будто итальянское небо добавилось к американскому… накрыло его собой и погасило все звёзды… все до одной… – Нет. Я выдыхаю это слово, как… я даже и представить себе не могу, как… я просто хочу… пытаюсь его остановить… Неужели ты не видишь? Не понимаешь? Не чувствуешь? Что если ты сделаешь ещё хоть одно движение… хоть что-то… я просто… – Прости меня. …умру. – И за… это… тоже, – он отпускает меня. Делает шаг назад. – Я… не важно. Не бери в голову. Джону – привет… *** Дверь номера закрыта, и я никак не могу попасть карточкой в прорезь замка. На седьмой попытке дверь распахивается. На пороге стоит… Джон. Конечно, Джон… Лёха передал ему привет. И он обещал, что когда я вернусь, мы будем… У Джонни влажные волосы… он… занимал ванную… точно. Рука мучительно путается в тёмных прядях. Чёрных. Почти совсем по-настоящему чёрных. И освобождаясь, падает на плечо, оставляя влажный след… Кожа под моей ладонью гладкая и тёплая… как раз такая, какая и должна быть… у ангела… и я всё делаю медленно… давая ему время остановить… провожу пальцами линию по краю лица… вижу, как вздрагивают ресницы… на секунду прячут глаза… но снова взлетают вверх… как приоткрывается рот… как… Я целую его. Прикасаюсь губами к губам. Вопросительно неуверенно. Медленно. Жду, что он оттолкнёт. Потому что я сам себе не могу объяснить: зачем? Но… Джонник ничего не спрашивает. Обнимает в ответ. Прижимается всем телом. И отвечает на поцелуй… губами, языком, дыханием… и его удивительно приятно целовать… он такой… невероятный, лёгкий, неземной… почти эфемерный… как… как мечта… как… чья-то чужая мечта… не моя… И вместе с этой мыслью приходит понимание… осознание того, что на самом деле ничего не происходит… между нами… что даже представить себе невозможно чего-то большего, чем этот поцелуй… за которым… нет ничего… кроме какой-то… человеческой, почти братской… нежности, теплоты и сочувствия… ко мне… У Джонника очень серьёзные глаза. И голос. – Понимаешь теперь? Ты ошибся дверью… – Я… – Ты – это ты. И никто не сможет быть, как ОН, для тебя. – Прости меня… – За что? – Джон улыбается. – Теперь я смогу сказать ему, что ты очень хорошо целуешься. И это будет правда. – Джон, я не хотел… – Конечно, ты не хотел! Я тоже тебя не хочу! Но вы такие глупые, что с вами нельзя никак по-другому. Я думал, надеялся, что ты уже не придёшь сегодня. А ты пришёл с глазами, как смерть! Чем он тебя кормил? Этот… как его назвать? Зачем он тебя кормил? Ты что, хотел есть? Или ты забыл ему сказать? Или он забыл тебя спросить? Или… Я уже не слышу, что он говорит… Дверь номера остаётся нараспашку, когда я выхожу и делаю два шага до соседней двери…