И неба было мало, и земли

Это Васькино «забей» – первое, что приходит в голову, когда я оказываюсь в Penzolo. Всё вокруг уже знакомо, затёрто до дыр взглядами… Всё. Аэропорт. Автобус. Дорога. Отель. Чёрная плитка на полу. Светлые стены. Тёмно-коричневая стойка администратора. Белые диваны lounge-бара… Я улыбаюсь администратору. Тоже знакомому. Заполняю бумаги. Вежливо отвечаю на стандартные: как долетели, доехали? Отлично. Всё отлично. I’m fine. Разве могут быть сомнения? Никаких… никаких сомнений. Главное – это забить. Забить на то, что он сидит на диване в lounge, листает какой-то рекламный проспект и… даже не смотрит на меня. Я не чувствую его взгляда… его присутствия… если бы я не видел его, когда вошёл… я бы не узнал, что он здесь… – Привет… – я вздрагиваю и оборачиваюсь на голос. Я снова не чувствовал, не слышал… и даже сейчас, когда он на расстоянии вытянутой руки… это просто… картинка. Изображение. И больше ничего. – Привет, – протягиваю руку для рукопожатия. Он торопливо перекладывает свою рекламную брошюру из ладони в ладонь и отвечает. Пожимает. Секунда. И – ничего… картинка… – Спасибо, что приехал. Я отворачиваюсь. Забираю у администратора ключи от номера и иду к лифтам. Странное чувство… удивительное… не чувствовать его… не знать, где он… Чтобы узнать, надо посмотреть. Но я не оборачиваюсь. Мне… всё равно. Какая разница, что он делает, если… его нет? И вот эта пустота, эта тишина… вместо такого привычного, почти животного, инстинкта… самое лучшее тому доказательство. Либо мой внутренний радар безнадёжно сломан, либо он – перестал транслировать сигнал. Оба варианта меня вполне устраивают. Захожу в лифт, разворачиваюсь, пристраивая чемодан, и… почти натыкаюсь на него. Вот же… – Четвёртый? – спрашиваю для галочки. Я ж понимаю, что, если у меня на брелоке написано «401», значит у него – «402». Это нормально. Мы всегда живём в соседних номерах. Жить в одном на официальных мероприятиях неприлично. А жить слишком далеко друг от друга… невозможно. Казалось невозможным… Сейчас… сейчас он мог бы жить на луне… и прилетать каждый день на тренировку на специальной ракете… но, в общем, соседний номер тоже подойдёт… мне пофиг… Пока я вожусь с карточкой, пытаясь открыть дверь, он стоит посреди коридора у меня за спиной. Я не чувствую. Просто видел. – Алексей Николаевич просил тебя зайти, когда приедешь. – Хорошо, – я уже в дверях. Уже почти зашёл в номер. – В каком он? – В 404. Мы завтра с самого утра. Первые. Так что – отдыхай… – С самого утра – это во сколько? – Лёд – в десять… Но тебе ж ещё ОФП… – В десять – это нормально. Вообще, график как? Зверский? – Я старался, чтоб нет… посмотришь. – Ага. Ладно. Спасибо. Ещё раз спасибо, что приехал. К бате – зайду. Я закрываю дверь. Оставляю его в коридоре. Лёд завтра в десять. Там и увидимся… *** – Стой! – я останавливаюсь. Жду, пока он подъедет. – Тебя чё так закрутило? Смотри… Лёха показывает мне то, что сейчас сделал я… на мой взгляд, вполне себе… Не очень-то и закрутило… Нормально. Если выехать… – Понял? Не ломись к тому борту. Раньше переходи на твизлы и… поспокойней… Я не согласен. Мой вариант кажется мне удачней. Но… он – тренер, ему видней… Возвращаюсь к начальной позе. Еду заново. Держу в голове это «не ломись к тому борту». И… не ломлюсь. На этот раз он даёт доехать весь кусок до конца… – Руки в кораблике жёстче держи, чтоб линия не плыла. А так… хорошо всё. Молодец. Про финал что думаешь? – Не знаю. Не думал. До финала доехать надо… – Доедешь. Ты почти уже… доехал. Там музыка такая… надо всё в ноль свести. В тишину… Понимаешь? – Понимаю, Лёх… только моё дело какое? Кататься. А думать – твоё. И Макса… Он так внимательно меня разглядывает, как будто… рога выросли. У меня. Это я вот так на него смотрел, в машине? Забавно… – Хорошо. Я понял. Всё на сегодня. Завтра – по графику. По графику. Странно, но жить по графику оказалось удивительно легко. Я даже не ожидал. Не смотря на тишину внутри и какое-то неестественное спокойствие, мне казалось… что будет сложно. Работать. Пять дней назад, выходя первый раз на лёд, я не то чтобы волновался… а… был насторожен. Прислушивался к себе… и даже… к нему… Пока не убедился, что тишина абсолютно глухая. И можно не волноваться. Ни о чём. Даже здесь, на катке, где я всё делаю под его взглядом… ничего не происходит. Не отзывается ничем внутри… не обжигает. И не болит… Вот к этому я привыкал чуть дольше… Первые несколько дней, стоило увидеть его где-нибудь, внутри всё сжималось… в ожидании. Вот сейчас… вот… Но нет… ни тогда, ни сейчас… никогда… И это очень… удобно. Да. Единственное, что напрягает, это то, что приходится всё время на него смотреть… чтобы понять, чего он хочет… и узнать, что он делает. А кроме того, теперь я всегда его слышу… даже если не согласен, даже если мне не интересно… я всё равно… слышу. И это тоже… странно. Потому что, стоит ему исчезнуть из моего личного пространства, как… я перестаю слышать вообще… Если не задумываться об этом… то можно жить в тишине… как… как в Porto Cervo… и бесконечно слышать только это Васькино: «забей»… Но я стараюсь задумываться. Во всяком случае тогда, когда вокруг люди. Я слушаю батю, Давида, Андрюху с Сашкой, Лизку, Петю… разговариваю с ними, отвечаю, смеюсь… Вот только ничего не помню потом… Я вообще ничего не помню, кроме графика… За который надо сказать ему спасибо… с батей у меня никогда не было такого мягкого расписания… *** – Жень, у вас интервью, ты не забыл? – Нет, бать. Я помню. Переодеться хотел. – Добро, – он даёт мне отойти на несколько шагов, но всё-таки не выдерживает. – Я тебя прошу, сын, не устраивайте ничего. Я очень тебя прошу. – Алексей Николаевич, я похож на того, кто желает что-то устроить? Не волнуйся. Ты же видишь – у нас всё нормально. – Вижу. Я вижу. Поэтому и прошу. – Бать, ну чего ты, в самом деле? Мы ж взрослые люди. Оба. Не волнуйся. Хочешь – приходи, послушаешь. – Я вам что, нянька? Сами разбирайтесь. Только… – он машет рукой. – Ладно. Иди. Переодевайся. А то опоздаешь. *** Я прихожу заранее, но всё равно опаздываю. Издалека вижу его красную олимпийку и усмехаюсь: я тоже ходил переодеться. И у меня на груди тоже… RUSSIA… Пока я иду от лифтов к диванчику в lounge-баре, вспоминается, как мы получали свою первую форму перед Евро-2016. И как потом, дома, Лёха долго-долго рассматривал себя в зеркало… а потом сказал: – Я – сборная России… Кто бы мог подумать?… – и добавил: – Спасибо, Жень… Вот об этом «спасибо» я и думаю, пока усаживаюсь на диван рядом с ним. Знакомлюсь с журналисткой. Прошу ассистента принести мне чай. Вспоминаю английский. И огрызки итальянского. Моё появление приводит в движение всё вокруг. Темноволосый и улыбчивый итальянский фотограф вскакивает со своего места и начинает деловито выставлять свет. Две девицы с чемоданами и кисточками подскакивают к нам с разных сторон, с явным намерением нарисовать какие-то более приличные лица. Я нетерпеливо отмахиваюсь – ерунда… – Я и так очень красивый, разве нет? Ближайшая ко мне глупо хихикает и согласно кивает головой. Конечно красивый. Но будет лучше. – Куда уж лучше-то? – спрашиваю я, но покорно закрываю глаза, позволяя ей работать. – Сначала несколько фотографий. Потом интервью, – в темноте уточняет журналистка. Как же её зовут? Только что ведь… Мичелла… Точно. Мичелла Морияди. Журнал «DOPPIO AXEL». Это надо запомнить. Имя. Суета вокруг меня, наконец, заканчивается. Моя девица бросает последний взгляд на свою работу и уточняет, улыбаясь: – Очень красивый. Ещё лучше. Лёхина – работает молча. Но возится чуть дольше. Всё время что-то поправляя, взмахивая кисточкой, как будто не касаясь лица… Лица… Я понимаю вдруг, что завис, разглядывая его… как будто сто лет не видел. Как будто мы не расстались сорок минут назад… как будто не было никаких тренировок… всех этих полутора недель… ничего незначащих разговоров… Может быть, виной тому всего лишь то, что он очень близко… так близко, что… мне видно все мелочи, все детали… всё, что ни для кого больше не имеет значения… и я один здесь понимаю… что он… устал… и чем-то расстроен… и хочет, чтобы всё побыстрей закончилось… и его раздражает эта молчаливая девица с кисточкой, которая всё никак не остановится… не разрешит ему открыть глаза… Я понимаю, что взял его за руку, только когда он переворачивает кисть и переплетает пальцы с моими. Отвечает коротким пожатием. От которого… Я так отвык от этих ощущений, что на несколько секунд всё вокруг исчезает. Всё, кроме его руки в моей ладони. Прикосновения… молчаливого разговора… моего короткого «Всё хорошо», и его ответного «Спасибо»… Лицо обжигает огнём, и это… возвращает меня в реальность. На диван lounge-бара. К прекрасной Мичелле. Я аккуратно высвобождаю руку. Отодвигаюсь от него. Отгораживаюсь. Провожу рукой по щеке, пытаясь стереть его взгляд. – Женьк… – Не надо, Лёх. Извини. От необходимости объясняться меня спасает фотограф. Но благодарность к нему тут же сменяется почти ненавистью, когда он просит нас сесть чуть ближе друг к другу, посмотреть друг на друга, улыбнуться… Несколько фотографий, обещанных Мичеллой, растягиваются на целый час изощрённой пытки. Встать… сесть… повернуться… ближе… дальше… Я понимаю… головой понимаю, что… ничего личного… фотосессия уровня спортсмен–тренер… ничего больше… ничего… Но я всё время чувствую его… каждое движение… каждый взгляд… каждый вдох и выдох… чувствую… и мне стоит невероятных усилий разговаривать, улыбаться, сохранять невозмутимость, не вздрагивать от его прикосновений… Когда фотосессия заканчивается я чувствую себя так, как будто откатал как минимум финал Гран-При. А впереди ещё интервью. Которое представляется мне ещё большей пыткой… Я почти ненавижу его. Наблюдаю за тем, как он постепенно, шаг за шагом, очаровывает итальянскую журналистку… как жестикулирует и улыбается… и не могу понять, почему он показался мне расстроенным и усталым? Как я мог купиться на знакомую морщинку и опущенные уголки губ? И почему сейчас мне вдруг неожиданно… больно наблюдать за тем, как… опускает глаза и краснеет под его взглядами… темноволосая и темноглазая итальянка… Мне постоянно приходится напоминать себе, что я обещал бате ничего не устраивать. А встать и уйти посреди интервью явно означает «устроить». Поэтому я смирно сижу на диване. Снова улыбаюсь. Отвечаю на вопросы. Которые мне тоже, конечно же, задают… смеюсь вместе с ним… и даже не вздрагиваю, когда он задевает меня то рукой, то плечом, то бедром… и постоянно сыпет мне в уши это – Женя, Женя, Женя… К тому моменту, как Мичелла говорит своё финальное «Благодарю», финал Гран-При уже отдыхает. Я первым встаю с дивана, первым пожимаю протянутую ею руку… и с облегчением поворачиваюсь спиной. Всё… Он догоняет меня через несколько шагов. Кладёт руку на плечо. Заставляет обернуться. – Жень… Я смотрю на него сверху вниз. Так равнодушно, как это только возможно. Трачу все свои последние силы на то, чтобы не передёрнуть плечами, разрывая контакт с его ладонью. Он сам отдёргивает руку и делает шаг назад. – Завтра общая тренировка. С Алексеем Николаевичем… – Я помню, Лёх. Всё по графику… – улыбаюсь ему. Одними губами. Всем собой транслируя только одно: «Отойди от меня». Он смотрит как-то растеряно. Делает ещё шаг назад. Бросает взгляд себе за спину, туда, где в lounge всё ещё сидит на диване Мичелла… – Хорошо. Тогда, до завтра, – разворачивается, и я не позволяю себе смотреть ему в спину, когда он уходит. *** – Плюш! Голос Джона в телефонной трубке, как волшебная таблетка от печалей: отвлекает и перенастраивает. – Джон, привет! – Привет! Наконец-то! Я звоню тебе всю жизнь! А ты никогда не отвечаешь! Я отнимаю телефон от уха и с удивлением его разглядываю: ни одного неотвеченного вызова. – Чью жизнь, Джонни? – на всякий случай уточняю я. – Свою, конечно. В смысле, не всю. Но долго. Не важно. Ты ещё в Pinzolo? – А куда я с подводной лодки? – Что? – Ничего. В том смысле, что да, я всё ещё в Pinzolo. – Olympic Palace? – Джон, ты что, собираешься прилететь в Италию? – Нет. Что ты? Конечно, нет! – он делает многозначительную паузу. – Я уже прилетел. Ещё три дня раньше. – Три дня назад… – поправляю я машинально, уже прикидывая в уме, как бы уговорить батю на незапланированного гостя. – Да. Назад. Но я бы как раз не хотел лететь назад, если не увижу тебя. – Ох, Джон! Ты же знаешь… я на сборах. Мне ничего нельзя. – Ничего и никого. Знаю. Но я мог бы… не жить с вами. Просто увидеться. – А ты где сейчас? – Сейчас я в… не знаю. В поезде. Завтра буду в Milano. А вечером хочу быть в Pinzolo. – Ты работаешь? – Я? Это ты всегда работаешь! Я – отдыхаю. Я был у друзей. Теперь… не важно. Я должен говорить сейчас? Я хочу говорить завтра. Мне надо узнать, что ты живой. – А почему я должен быть мёртвый? – спрашиваю, хотя прекрасно понимаю, что он имеет в виду. И сам бы не отказался получить какое-нибудь доказательство собственной «живости». – Ты не сказал, во сколько у тебя будет время? Когда мне надо приехать? – Приезжай, когда хочешь, Джон! – я принимаю решение. – Я здесь ещё три дня, и если ты никуда не торопишься, то… можешь остаться. Я буду рад… – и, подумав, добавляю: – Очень рад. Спасибо, Джонник… – Обожаю всякие сентиментальности! Я приеду, когда хочу! Значит, завтра вечером. И обещай мне, что мы напьёмся. Плевать на твои сборы! Можешь ты, хоть один раз… – Могу. Приезжай. И завтра напьёмся. – Обещаешь? – Торжественно клянусь! *** Общая тренировка. Четыре человека на катке одновременно. Два тренера за бортом. И три хореографа. Надо льдом чья-то чужая музыка. И бесконечное батино «Мальчик…», перекрывающее все звуки вокруг. Моя жизнь. Почти вся моя жизнь прошла среди этих окриков, музыки, хруста льда под чужими коньками… Сейчас ко всему этому добавился Лёхин голос… и меня больше не называют «мальчиком»… только Женей… реже Евгением Викторовичем… Вот и вся разница… Хотя… раньше я смотрел на всех, открыв рот… теперь – смотрят на меня… Но и к этому я привык… привык так, что почти и не замечаю… Тем более сегодня… сейчас… когда первый раз за полторы недели тренировок… я чувствую… его за бортом… Вот я набираю скорость, и он провожает меня взглядом, обжигает, подталкивает… вверх… и… прыгает вместе со мной… я знаю, чувствую, что он вцепился в борт, сжал губы… выезжаю… отрабатываю руками… выхожу на дорожку… и он перемещается вдоль борта, толкает Давида плечом, не замечая… останавливается… сейчас крикнет… – Стоп! Я просил тебя не торопиться! Давай ещё раз шаги с начала! Слушай музыку в голове и считай! Ты обгоняешь! Неужели не чувствуешь?! Чувствую. Я слишком много всего чувствую. Но послушно возвращаюсь. Начинаю заново. Считаю… и он считает вместе со мной… Останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему лицом. – Сейчас нормально? – Нормально… – бурчит он себе под нос, и это значит… что не так уж и хорошо. Ничего ужасного, но… надо лучше. – Ещё раз? – Сейчас твоя музыка. Через пару минут. Давай всё целиком. И Алексей Николаевич посмотрит. – Он и так смотрит, – отвечаю я, подъезжаю к борту, забираю у него из рук бутылку с водой. Хочу пить. Но от его взгляда вода во рту закипает, и я никак не могу её проглотить. Хочется спросить, какого… он так пялится? Но я просто полощу рот и выплёвываю бесполезную воду. Попью потом. – Женя! – батин окрик прилетает с другой стороны катка, как сигнал воздушной тревоги. – Готов? – Всегда готов! – я шутливо салютую ему и откатываюсь к точке старта. Жду, пока Лёшка с Давидом обойдут каток и присоединятся к бате. Показываю рукой, что можно включать музыку. Замираю и жду первых тактов. Программа сырая. Я знаю, что в некоторых местах не хватает связок, и Макс ещё ничего не корректировал… не регулировал Лёшкин огонь собственной креативностью… но… я стараюсь показать идею… вложить всё, что есть… вот сейчас… на данный момент… достать из музыки всё, что мы… мы… там нашли… и почувствовали… и вложить этот смысл в движение… в движение тела… и пропускаю момент отрыва… отрыва от реальности тренировки… ото льда… коньков… от собственных возможностей… просто подчиняюсь музыке и Лёшкиному голосу в голове… и когда это всё затихает… останавливается… понимаю, как он прав… всё должно сойти на нет… прийти к полной… оглушающей тишине… Я не сразу осознаю, что тишина вокруг действительно абсолютная. Что на льду никого… Никого, кроме меня… Что все они: Сашка, Артур, Андрюха… стоят, прижавшись к дальнему от меня борту… Никто не катается… никто… Медленно… очень медленно я разворачиваюсь лицом к тренерам… к обоим своим тренерам… они тоже молчат… оба… У Давида как-то подозрительно блестят глаза… и батя проводит ладонью по лицу… а Лёха длинно и шумно выдыхает… так, как будто долго не дышал… Я смотрю на них на всех и вдруг понимаю: всё. Я только что закончил свою любительскую карьеру. Совсем. Насовсем. Навсегда. Я могу пойти в сезон. И снова выиграть. Поднять на ноги ещё не один стадион. Заставить тысячи людей молчать после проката… Но… зачем? Что и кому я хочу доказать? Кому и что? Я, Лёха, батя, Давид… вот эти трое у противоположного борта… мы все это знаем… Знаем, что я могу… И только я один знаю, что… больше не хочу. Мне достаточно… всего. – Алексей Николаевич, Алексей Константинович… я… только что закончил с любительским фигурным катанием… Тишина становится совсем уж невыносимой. И в этой тишине… уже откровенно вытирает слёзы Давид, понимающе кивает головой Алексей Николаевич, а Лёшка… молча разворачивается и уходит со льда… *** Джон приезжает вечером, как и обещал. Врывается в номер, как ураган, втягивая следом за собой двух испуганных мальчиков, нагруженных чемоданами. Я еле дожидаюсь, пока Вейр раздаст всем на чай и выпроводит их за дверь. – Джон, я же сказал – три дня, а не всю жизнь! Ты планируешь переодеваться каждые пару минут? Он, смеясь, обнимает меня и говорит прямо в ухо: – Конечно! Я ведь ещё никогда не жил с тобой в одном номере… так… Буду производить впечатление! Я отслеживаю его взгляд и улыбаюсь. Да. Это однокомнатный номер с одной кроватью. К ночи должны принести ещё раскладушку, гордо именуемую «дополнительным местом»… но сейчас… да. Один я. Один Джон. И одна двуспальная кровать. Я улыбаюсь и обнимаю Джонника чуть крепче и чуть многозначительней… – Нет! Я шутил! – он с притворным возмущением вырывается и тут же падает на кровать, поверх покрывала. – Плюш! Ну, я же был в Milano! Ты хотел, чтобы я приехал оттуда с одной дамской сумочкой? – Я просто хотел, чтобы ты приехал… – Да? А по телефону мне показалось, что я… как это? Выпросился? – Напросился. Нет. Тебе показалось. Это я тебя уговорил. – Конечно! Ты так меня уговаривал! Как же я мог забыть? Это всё потому, что я слишком устал… и мне надо в ванную… – Может, мы сначала выпьем? У меня есть повод. И, кроме того, я знаю тебя слишком хорошо. Это твоё «надо в ванную» растянется на пару часов… а я буду сидеть под дверью и ныть… – Ныть? – Ну… плакать, страдать… – Я не могу пить твоё вино грязным… и… я думал, что у тебя есть другой повод… страдать… – А я думал, что ты приехал разделить мои страдания. И… А откуда ты знаешь, что мы будем пить моё вино? – Я… – он ненадолго задумывается, – psychical person? Как по-русски? – Экстрасенс. – Вот! Возможно, я – это он? Ну, Плюш! Ты же был на Sardegna! Это очевидно… Очевидно… «Nuragus»… Вино острова Sardegna… Не самое дорогое и не самое лучшее… Моё первое вино… Выпитое всё в том же Milano… Сразу после Чемпионата Европы… На котором я был вторым… а он – первым… Его первая золотая медаль… Наше последнее совместное проживание в одном номере… Откуда он приволок эту бутылку? Почему вдруг решил выпить её со мной? Все эти вопросы так и остались без ответов… Хотя… когда он выбрал Porto Cervo… это вино было для меня единственным аргументом «за»… я всю жизнь привязан к этому вкусу… вкусу винограда, солнца, неожиданного счастья от его улыбки, адресованной мне, алкогольного тумана в голове, забирающего последние остатки разума, надежды на… неважно… Оказалось, что он ничего не помнит. Ничего. Ни названия вина, ни вкуса, ни того, как ругался, укладывая меня, совершенно пьяного, спать… Ничего… Ничего из того, что сделало меня счастливым на целый месяц… ровно до Чемпионата Мира… Пару месяцев назад мне казалось это не важным… то, что мне пришлось рассказывать ему всё заново. Так, как будто не о нём, не обо мне… Казалось не важным, потому что он улыбался, слушая меня, целовал куда-то в макушку и обещал… что мы заменим эти воспоминания более… интересными… Что он снова меня напоит… Обязательно напоит… Потому что, когда я пьяный, у меня такой взгляд… от которого у него возникает чувство, будто он привязан ко мне миллионом невидимых нитей, и все они разом натягиваются и дрожат… и… И я не выпил ни капли вина в Porto Cervo. И уже почти улетал, когда вспомнил и… под влиянием какого-то секундного порыва купил эту бутылку… которую собираюсь теперь выпить с Джоном… заменить воспоминания на более… Просто… заменить… И я готов целые сутки ждать, пока Джонник выйдет из ванной и будет готов, наконец, выпить… – Знаешь, Женя, я передумал. Давай сразу пить. Я… Стук в дверь не даёт Джону договорить. Я оставляю его в комнате и иду открывать…