Первая леди Капитана Америка

По дороге еще чуть-чуть попозировав с кислыми лицами каторжных рабов, мы вывалились в прохладную ночь, причем Стиви поддерживал меня под локоть – туфли для фотосессии пришлось-таки надеть. На улице махнув рукой Кидду, Очаровашка наш расшаркался, предложив мне прокатиться на его «Харлее» со столь умоляющим видом, что отказ расценился бы как ужасная обида на всю жизнь. Кидд вышел из «Зефира» нас проводить, мяукнув, что вроде бы дождь собирается, но в моих венах перетекала радужная самбука, с которой даже ураган кажется всего лишь грибным дождичком, мелкой водяной пылью. - Конечно, это не «Дрозд», но скорость тоже развивает приличную. – Важно похвалился Роджерс, как подросток, которому купили первый радиоуправляемый вертолет. – Хочешь порулить? - Много ли я нарулю после трехсот граммов итальянского ликера? – Отпарировала я пока еще ровной речью без заплетыков языка. От меня несло кофе, анисом и немеркнущей славой, глаза второго лейтенанта Кортасар светились, как у кота, освещая стоянку на пару миль вперед. Сам черт был мне не брат, но садиться за руль я не стала бы ни под каким предлогом. Во-первых, водить мотоциклы я не умею, а во-вторых, если бы умела – правило, вбитое в летной школе, прочно врезано в память: «Никогда не садись за руль или штурвал, если в крови алкоголь в любом количестве». Насчет похмелья там имелась еще одна хитрая статья, о которой говорить очень долго. Стивен заводит урчащего «Дэвидсона» и приглашающее хлопает по заднему сиденью, возле которого я храбро корячусь минут пять, как волк возле бараньей ноги, жарящейся на костре - и жрать охота и ухватить никак. Ликер подсказывает божественную мысль, воплощая которую я разрываю платье по шву, освобождая длинную и худую ногу в пикантном разрезе почти до тазовой кости. Темнота надежно скрывает Кэпа, но сдавленный кашель красноречиво выдает, что он думает о столь фасонистых вещах. Теперь ничто не мешает мне залезть на байк, вертясь там, как ужаленная – самбука кипит во мне ключом, требуя выхода. Стив садится вперед, выжимает газ до упора, срывая железного коня с места, потом тормозит на выезде из парковки, отчего я с размаху бьюсь лбом об его спину. - Ты держалась бы, Эдди. – Мягко, иронично сказал Роджерс, медленно раскатывая по пустынной улице. Оседлав «Харлей», с него будто слетела вся неуверенность, оставив только любителя дорог, вольного волка с сердцем, как мотор от «КТМ». - Давай ты мне будешь советы давать, когда поднимемся в небо. Потом дадим старт и засечем время, кто тебя первый контузит – я или Брадан. – Забурчала я, словно голодный живот, но Стива все-таки обхватила за талию, чтобы он не потерял пьяное тело в ближайших зеленых насаждениях, именуемых здесь кустами. По мне так это были карликовые дремучие леса. - В небе я предпочитаю молчать. – В голосе его я услышала улыбку. - Жаль, что на грешную землю эта способность не распространяется. – Стивен не желает больше слушать мои спиртные изыски, вжаривая на полную мощность по улице с оглушительным ревом. Я издаю боевой клич аборигенов На’ви, цепляясь за него накладными когтями, чтобы не свалиться на поворотах и хохочу, набирая полную грудь воздуха. Это, верно, не «Дрозд», но ветер так задорно рвет мои волосы, выбившиеся из прически, выдувает из глаз слезы, что удержаться просто невозможно. Стивен рисуется еще больше, увеличивая скорость до ста миль в час, и я ору благим матом, чтобы он сбавил ее немедленно. Нам еще мир спасать и если уж умирать, но не такой глупой смертью, скатившись в кювет. Под мои визги и рычание мотора начинается обещанный Киддом дождь… Сначала легонько капает, а потом, заразившись нашим смелым весельем, заливает вовсю, хлеща Капитана по лицу, а развеселую меня по голым рукам и плечам. Когда ливень становится невыносимым, мы втроем спасаемся в какой-то придорожной парковой беседке под фонарем в оплете лиан, где я снимаю испорченные размокшие туфли и без сожаления кидаю их в мусорный бак, а натруженные ноги приятно холодят летние лужи. - Простудишься. – Беспокоится Роджерс, снимая с себя пиджак и накидывая мне на плечи. Вот ума палата! Сверху хоть шубу вздень, ногам от этого теплее не станет, но я терплю, созерцая Стива смешливым взглядом своих пьяных глаз, и не могу остановиться от нетрезвого хихиканья. Без пиджака он еще сильнее ароматен тем парфюмом, к которому примешивается рододендрон и дождь. Здесь пахнет румянами, пудрой и преступной любовью!* - Что? – Смущается он, как всегда пряча глаза. - Ничего. – Я полна сил и энергии, как всполох пламени, этой ночью. Платье липнет к телу, прическа превратилась в вакханалию, а лицо смахивает на растекшийся раскрас панды, и это я знаю без зеркала. Подхватив сумочку в руку, я вручаю Роджерсу пиджак и делаю ручкой, выходя под дождь, скрывающий меня белой вуалью, да парой кружевных митенок в жеманном туманном неведении. На прощание приседаю в книксене** и слышу почти гневный оклик Кэпа. - Ты куда?! - За приключениями. – Ору я сквозь плотную пелену дождя и ноктюрны звенящих и пляшущих водосточных труб, которые перекрывает мотор «Харлея», а меня прикалывает к месту слепящая фара байка, как давешние вспышки фотоаппаратов. Я прикрываюсь рукой от света, слизывая солоноватые мягкие капли дождя, текущие по моему лицу. – Ты сумасшедший мужик, Стивен Роджерс. Куда тебя несет в такую погоду?! - А тебя? – Не остается он в долгу. – Я тут живу недалеко. Может, зайдешь погреться? – При этом его голос уже привычно ссаживается и дрожит, глаза щурятся, а мокрый ежик волос стоит дыбом. Он будто выжимает из себя слова, как полувысохшую зубную пасту из тюбика. - Таки продолжение банкета? – Вот Эдди будет не Эдди, если не докопается до нервного, а ранимого не подколет. Алые уши Капитана Америки просвечивают, как вымпела, и он молчит, просто уступая мне место на «Дэвидсоне». Я просто сажусь, поджимая голые ноги, чтобы не касаться ледяного железа, иначе мне не только простуды не миновать, могут начаться осложнения, боли в спине, пневмония, да все, что угодно пакостное, что может не пустить меня обратно в сияющие облака. Он проводит меня в свою крохотную квартирку. Слегка посиневшую, блестящую от воды, как тюлень, с его пиджаком на плечах и босую. Старушка-одуванчик, выглянувшая из соседней двери, тепло приветствует Роджерса, немедленно нагружая его новостями о своих ревматических родственниках, и при этом ее хитрые глазенки изучают меня так пристально, что я вижу в них радость по поводу того, что, наконец, безупречный сосед привел к себе в дом девушку, но грусть, что девушка оказалась довольно куртизанистого вида, словно ее привели прямиком с панели. Пока Кэп терпеливо выслушивает бабушенцию со свойственным ему добродушием, я клонюсь головой вниз, словно плакучая ива, вода, текущая с глупого черепа заливает мне лицо, глаза, с разманной тушью, больше не выдерживают, и я слепну, крепко их зажмурив. Отлично! Просто превосходно! Все в восторге от меня, а я от «Мейбеллин»! - Ты что? – Стив касается моей руки и бабулька замолкает на сотом родственнике с остеохондрозом. - Тушь кусается. – Я пытаюсь растереть ее кулаком, как милый энфант в капризах, но Стиви не дает мне это сделать, крепко держа запястье. Бабушка-одуванчик, что-то напевая Стиву благодарственное, скрывается за своей дверью, а меня проводят дальше, Кэп открывает дверь, не выпуская меня из руки, включает свет – я вижу его вспышку под веками – кладет мою руку на дверную ручку и еще раз щелкает выключателем. - Ванная там. – Да что с его голосом! Он мнется, хрипит, кашляет, дрожемент и подвыв скользят в обычно уверенном Роджерсе. – Сейчас принесу полотенце и… - Запинка, остановка, сопение. – И сухую одежду. - Не гони волну, Стиви! – Ко мне в тепле квартиры, в которой, вопреки ожиданиям не воняет прогорклой холостяцкой кашей и грязными носками, возвращается солдафонский юмор вместо стука зубов. – Сначала я распутаю на своей хэллоуинской тыкве все, что господа парикмахеры туда насовали. – Скриплю я, воздевая руки вверх и выковыривая из прически тысячу штук шпилек. Некоторые поддаются легко, но некоторые приходится выдирать вместе с волосами. Сзади шаги, стук капель воды об пол, на котором я, переминаясь, танцую сальсу вполноги. - Дай-ка я помогу… Не слыша моего ответа, утвердительного или не очень, мне казалось, что я просто мычу, как плюшевая корова из Айовы, Стив начинает бережно вынимать из моих волос шпильки, аккуратно складывая их на тумбочку, с комариным звоном. И руки у него дрожат. Теперь я точно это ощущаю. - Замерз? – Я нарочно верчусь и клонюсь из стороны в сторону, чтобы помешать ему, разозлить еще больше. Слащаво-правильный Стив меня бесит, а с вольной пташкой, у которой горящий ожесточением взор, даже иногда можно поговорить. На отвлеченные темы, конечно. Желательно о работе, погоде, его летающем щите из вибраниума, предмету гордости, или о моих планах пересадки на стратегический бомбардировщик. Несерьезный легкий треп коллег, всего лишь. Роджерс не отвечает, игнорируя меня секунд двадцать, потом распускает мои волосы до середины спины и те, кажется, облегченно вздыхают, как амнистированные заключенные. Он проводит по волосам кончиками пальцев, потом запускает в них обе ладони, легко массируя голову. Я слышу его тщательно скрываемое участившееся дыхание, трясу головой, вырываюсь, с намерением прекратить этот балаган и сбегаю в ванную, чуть не приложившись лбом об косяк. Зря я все это затеяла, вырисовывается шаблонная ситуация, достойная лишь розового сахарноватного фильма. Стягивая с себя платье и, наощупь открывая горячую воду, я с легким сожалением думаю о том, что мелодрама эта тут будет так себе. Полный набор сопутствующих факторов загоняет меня в ракушечные туристические рамки хорошей девушки, полные слоистой перламутровой трухи: тут и прогулка на мотоцикле, и дождь, намяуканный Киддом, и приглашение погреться, после чего мне будет выдана стереотипная рубашка (в дверь постучали, просунулась рука, которая положила вещи на стиральную машину и удалилась), которая, по всем канонам должна будет немедленно снята во время оргии со странно-опытным, алчным, влажным от дождя и пота Капитаном Америка. При построении такой перспективы я внутренне содрогнулась, прибавив еще горячей воды, нет, такие художественные изыски не для меня. На стиральной машине лежало махровое полотенце, пара теплых вязаных носок такого размера, которые я могла натянуть себе при желании, как гольфы. И рубашка, трафаретная, как картинки пин-апа, столь нежно любимые авиаторами. Штукатурку с лица я смыла, наслаждаясь ощущением чистой кожи, которой, пожалуй, не хватало капельку отработанного машинного масла, для поддержания комфорта. - Носки сам вяжешь, надеюсь? – Нашла я по запаху еды маленькую кухню, аккуратно за углом ванной. Роджерс, повязав фартучек, предмет моего тихого хрюканья, укладывал слоями в форму лазанью. Он уже переоделся в футболку и домашние тренировочные штаны, умиляя не столько видом, сколько скоростью неимоверной. - Не затруднит ли тебя сварить кофе? – Ответил Стиви на мой выпад, услужливо двигаясь, чтобы уступить мне место у плиты, где стояла одинокая серебристая турка и благоухал открытый пакет с молотым кофе, на который посмотрела сначала одним, а потом другим глазом. - А ты всегда такой демагог и провокатор, или только когда голодный? – Невинно поинтересовалась я, прогревая турку на огне, одновременно нащупывая ароматный пакет. Кэп уставился на меня, как на диво дивное, посыпая лазанью сверху тертым сыром, немножко сыра сбежало через край формы, притаившись за бортами. - Только когда не в настроении. – Наконец сообразил он, запихивая форму в духовку. - Да брось, жизнь прекрасна! – Я еще не протрезвела окончательно, поэтому меня слегка заносит. Однако, кофе получается на редкость прекрасен, сваренный моими многоопытными руками, и мы пьем его, оперевшись задами на подоконник – иначе в кухне практически не развернуться. Роджерс исподтишка наблюдает за мной, но я старательно делаю вид, что не замечаю бурного интереса. Если бы не мое прошлое в пограничной службе, меня бы сейчас определили в престарелые монашки, старые чопорные девы, которым не пристало смотреть на лиц мужского пола в любых их проявлениях. Я не выдерживаю через пару минут, когда кофе уже слегка остывает и можно выплеснуть его Капитану в рожу, если его понесет в терновые кусты, как Братца Кролика. - Давай, рассказывай, почему ты сам не свой. – Я сажусь на подоконник, чувствуя за своей спиной успокаивающее биение дождя об карниз. В сочетании с теплым оранжевым светом люстры в кухне он дает просто потрясающе уютный эффект. – Только не надо врать, что тебя достали журналюги, хорошо? Кэп мнется, поглядывая на меня, опять краснеет, что уже начинает меня бесить и вертит в руках кружку, опустив ресницы. Эдди Кортасар никогда не отличалась чуткостью, добротой и терпением, поэтому уходит из кухни обследовать квартиру, оставив Капитана Америку сидеть и чахнуть над кофе, как Гарпагон над сундуком со златом. Первая комната, она же спальня, настолько мала, что я пробираюсь там между диваном и столом боком, как краб. Но пробравшись, замираю в оцепеневшем восхищении, а кружка предательски дрожит в моих руках, крепких на зависть всем механикам. Стены комнаты увешаны рисунками. Сплошь и рядом… Безумно талантливыми законченными картинами и эскизами в несколько штрихов. Цветные, черно-белые, нежно-пастельные и яркие, как оперение тропических птиц, туманно-серые, в рамках или просто приколотые к обоям. Не в силах оторвать глаз от этого великолепия, я медленно опускаюсь на диван, замечая, что в дверях встал Роджерс, неподвижно, настороженно глядя на меня промытыми озерами синеватых блестящих глаз. - Нравится? – Спрашивает он, и голос его плывет, словно во сне. - Пожалуй… - Я прокашлялась, возвращаясь на землю обетованную, включая обычный тон, чтобы блондин вообще ни о чем не догадался. – Я погорячилась про носки, ты херов гений, мистер Роджерс, тебя нужно выставлять в Нешнел Галлери*** и продавать в частные коллекции. Немедленно звони импресарио****, начинаем грести славу мешками. - Откуда ты знаешь, что эти рисунки мои? – Спрашивает он, присаживаясь на краешек дивана, и с любопытством оглядывает меня сияющими глазами. - У тебя бы совести не хватило их у кого-нибудь стащить. Кстати, на столе альбом, краски и набор карандашей. Еще вопросы? - Все летчики насколько проницательны… - Смеется Роджерс, но я подхватываюсь с дивана, чтобы рассмотреть заинтересовавший меня рисунок почти под потолком. Пыхтя, залезаю на высокий стул и тянусь шеей, как кот, к черно-белому полуэскизу в стиле арт-нуар. Сомнения, еще шевелившиеся на глубинах души, разбиваются сами собой, ибо на рисунках живо представлен мой черный красавец «Апач», и я на его фоне, со шлемом, перекинутым через сгиб локтя, как корзинка с ягодами. Другой рукой я придерживаю волосы, которые раздувает ветер, он же, почти слышно в теплой комнате, звенит браслетами на моей руке, великим множеством тонких серебряных гнутых пластинок со штампами или насечкой, купленных на «шук ха пишпишим» в Тель-Авиве*****. Они и сейчас со мной, покинутые в ванной, ждут хозяйку, переваривая обиду на Фьюри – он попытался их в «Линкольне» снять, мотивируя дешевкой, но все попытки я грубо пресекла. Рядом еще один рисунок – мой «Апач» и «Ирокез» Пауля стоят винтами к винтам, бок о бок, а мы вдвоем смотрим на карту, почти утыкаясь друг в друга носами, моя черная челка смешивается с его платиновой, а внизу рисунка маленькая подпись. «Сахар и Перец» - наша подпольная кличка у пограничников. Вспыльчивый Фогельзанг несколько раз даже подрался с особо упрямыми шутниками, которые нас так называли, уж очень не нравилась ему кличка «Сахар». - Вот уж не думала, что ты засветился еще и на границе. – Протянула я, медленно сползая по стене обратно на стул коленями. Сказать, что я была удивлена – это ничего не сказать. Смятение мешало мыслительным процессам, мыслительные процессы крутились, как взболтанные большой ложкой. – Причем так незаметно, знаешь ли, для позирующего персонала… Когда я повернулась, Роджерс стоял за моей спиной, рассматривая рисунок. В его глазах тлела тихая паника. Мой же темный мрачный взор находился как раз на уровне его носа, отнюдь не острохарактерного. - А что, по-моему, очень хорошо получилось. – Сказал он, мягко сгребая меня рукой за влажные после мытья волосы и притягивая к себе. Вот уж что-что, а такой прыти от записной Девы Непорочной в штанах я не ожидала! Ладно, допустим, быть готовой к робким прикосновениям, заинтересованным взглядам, чаю с печенюшками, это одно, а оказаться в ситуации, которую даже подсознательно не могла допустить – совершенно другое. Что за муха укусила всегда благодушного, готового помочь парня?! Что за шалая мысль припожаловала в его девяностолетнюю голову, отчего Кэп, всегда ласковый и душевный, вознамерился драть мою отмытую копну своей стальной хваткой. Я еще пребывала в блаженном неведении, пытаясь подобрать слова для успокоения буйной натуры Роджерса, что трясся, как мокрая кошка; вполне возможно было, что в те стародавние времена ему нахимичили с сывороткой и теперь она сбоит, делая своего носителя жутким маньяком, террористом, убийцей, пожирателем котят. Все это я передумала в доли секунды, выбрав место для удара головой, и теперь мне осталось только ею размахнуться, после чего я вышибу из Стиви последние мозги, а Николас поставит меня к стенке. Голову мою Капитан Америка поймал в замахе, прижавшись своими губами к моим, и замерев так на месте. Я, выдохнувшая весь воздух из легких, сразу же дернулась, но хватки он не сбавил. Наоборот, нерешительно, осторожно, рискуя получить отпор в любую секунду, Стиви, настолько неумеха, что даже страшно было, покрывал мои губы прерывистой сетью маленьких поцелуев - я клянусь! - вполне невинных. Его губы остались такими же полными, мягкими, горячими, как на представлении у посла, дыхание таким же прерывистым, руки такими же сильными, тело сквозь легкую футболку манило мощью и теплотой. А я… что я… Стояла столбом, пока меня ласкал лучший мужчина США, с фигуркой лозой, лицом ягодкой, совершенный, по сути, элитарный самец, запустив свои пальцы в мои волосы и запрокинув мою голову чуть-чуть назад. Насколько же он был бережный, осторожный, неторопливый, со своими практически невесомыми прикосновениями, хотя его тело бил ощутимый трепет… Я протянула время так далеко, что Стиви успел приоткрыть мои губы своими, углубляя завораживающий поцелуй, откуда только опыт взялся, или теперь все работает на уровне инстинктов?! Последнее о чем я подумала, это то, что слишком испорчена, чтобы срывать подобные первоцветы с бескрайних первозданных полей, оставляя за собой не то вытоптанные пригорки, не то обычный сухостой, без гибельного очарования столь манящей чистоты. ___________________________________________________________ * Астрид Линдгрен, «Бритт Мари изливает душу». ** Книксен - поклон с приседанием как знак приветствия или благодарности со стороны лиц женского пола. ***Национальная галерея искусства - художественный музей в Вашингтоне (США) в парке Национальная аллея. ****Импресарио - в буржуазных странах частный предприниматель, организатор зрелищных предприятий, устроитель концертов, а также агент, действующий от имени крупного артиста-гастролёра, заключающий для него контракты и т. п. ***** Шук ха Пишпишим - главный "блошиный" рынок Тель-Авива. Он расположен в минуте ходьбы от главной площади Старого города Яффы.