Love is...

      Мелкий накрапывающий дождь стучал по крышам и оконным стёклам, заставляя пьяных вусмерть мужиков по барам хрипло ругаться и что-то бессвязно кричать, образовывал небольшие зеркальные лужи, в которых отображались дрожащие огоньки и неоновые вывески, впрочем, недолго, так как с громким рёвом проезжающие мотоциклы тут же оставляли от них лишь разбрызганные повсюду капли.       Бармен периодически подливал Логану в стакан виски, уже прекратив спрашивать, а тот просто залпом выпивал один за другим, пытаясь напиться вусмерть, чтобы мысли отключились вообще, пытаясь перепить собственную регенерацию, которую он уже проклял чёртову тысячу раз. Где-то внутри что-то болело. Болело уже как-то привычно, но привыкнуть не получалось, она билась внутри как раненый зверь и разрывала его на части. И он пытался утопить эту боль — как всегда — в стакане.       Стакан виски был лучшей помощью в минуты, когда становилось особенно больно. Ещё было бы неплохо подраться, но в свете последних событий, когда гонение мутантов стало особенно жестоким, а правительство ждало только повода пропихнуть новый закон против, лучше было не светиться. Логан бил кулаком где-то под барной стойкой, в кровь сдирая костяшки пальцев о необработанное дерево, надеясь, что физическая боль всё же возьмёт верх над псевдо-душевной — Логан вообще сомневался, могла ли быть у него душа — но раны на теле тут же затягивались, не оставляя и следов, и нестерпимо хотелось чего-то большего. Спрыгнуть с обрыва или порезать тело, или переломать все гребаные двести шесть, нет, двести двенадцать костей, но здесь уже мешала не только регенерация, но и вплавленный по всему телу адамантий. Логан вновь опрокидывает на себя стакан виски.       И всё же ему больно. Больно от звенящих в голове голосов, которые он уже никогда больше не услышит, и от мрачных картинок прошлого, стоящих перед глазами, больно от смерти почти всех, кого он любил, и от собственной жизни. Больно до нестерпимого желания вспороть адамантиевыми когтями непробиваемую грудную клетку и вырвать чертову ноющую и истекающую кровью мышцу, которая так гулко бьется о ребра, стремясь вырваться наружу.       Она была здесь. Он её не видел среди пьяной толпы в полутьме бара, но то, что она здесь, под сомнение не ставилось. Логан чувствовал её. Чувствовал тонкий и почти неуловимый, но в то же время дико выделяющийся среди кучи напившихся, потных, а иногда уже и окровавленных мужиков, прохладный и чуть сладковатый запах, какой-то совсем не запоминающийся, и всё же впечатывающийся в голову навеки. Чувствовал её присутствие каким-то шестым чувством, как чувствуется присутствие хищника среди толпы безмозглых кабанов. Логан не боялся, нет — но тело привычно напрягалось, реагируя на опасность, тогда как затуманенный алкоголем мозг не воспринимал ничего адекватно.       Мистик села рядом с ним за барную стойку — Логан даже поднял взгляд от стакана, ничем не показывая, что вообще её заметил.       — Я знаю, каково тебе.       Это было сказано как-то очень просто. Без намёка на опасность, без подтекста и лишних слов. Очень правдиво. Немного устало и чуть-чуть доверительно. Очень не по-Мистиковски.       — Да неужели? — у Логана голос хриплый от молчания и дешёвых сигар, а ещё равнодушный и чуть недоверчивый — от изрядно потрепавшей его жизни.       — Я боюсь, мы по одну сторону баррикад, Логан. Смысла продолжать псевдовойну уже нет, — всё так же устало говорит Мистик, и Логан наконец-то поднимает на неё взгляд. Её естественный, синий образ, сложившийся в голове Росомахи из-за привычного запаха, рушится. Да было бы странно, если бы она сидела так в баре, полном народу, но Логан как-то не задумывался об этом — вообще не хотел думать. Мистик криво улыбнулась, откинув голову назад, чуть покачиваясь на стуле, потом запустила пятерню в тёмно-русые волосы, оттягивая их с каким-то мрачным наслаждением. Быть может, у этой ледяной бабы внутри тоже болело сердце?       — И где же твой Эрик? — Логан говорит первое что приходит на ум, не силах выдержать немного гнетущего молчания, которое совсем не раздражало его, когда он был один.       — Он постарел, — с каким-то тихим отчаянием ответила Мистик, и Логан фыркнул в стакан с виски.       — Что?       — Он стареет, Логан! — она сказала тихо, но прозвучало это, как самый громкий крик. — С каждым днём. Всё больше и больше. А я… Я смотрю и ничего не могу поделать, потому что я не меняюсь, понимаешь? Я вынуждена смотреть, как те, кто был мне дорог когда-то, с кем я смеялась и веселилась в юности, медленно угасают. Это больно. Я не могу это вытерпеть. Я просто не хочу.       — Что ж, этого мне, наверно, не понять, — сказал Логан после небольшой паузы. — Все, кого я любил, умирали до того, как успевали постареть, — Логан криво усмехнулся, и получил в ответ такую же кривую усмешку.       Вновь воцарилось молчание. Каждый думал о своём — и всё же их мысли были почти идентичны. Каждый думал о боли, о потерях и о невозможной любви. Каждый думал и пил алкоголь — он — виски, а она — коньяк, пытаясь просто утопить там всё, что только возможно. И это молчание, эта боль связала двух совершенно разных людей — мутантов, ненавидевших друг друга доныне.       — Когда я его увидела впервые, — внезапно тихо сказала Мистик, — он показался мне очень сильным и смелым, но с самого начала я к нему как-то не привязалась. Он выглядел старше. Взрослее и меня, и Чарльза, и Хэнка. Так странно. Он ведь не был старше нас, он был просто… Воспитан болью. Я могу понять его до конца только спустя года, когда это уже слишком поздно. Я пошла за ним, потому что он был тем, в ком я нуждалась. Кто увидел во мне… Меня, понимаешь? А потом уже не было пути назад, да я и не хотела возвращаться. Тогда я стала Мистик… Тогда я ненавидела, когда меня называли Рэйвен. А теперь все забыли моё настоящее имя. Чарльз его помнил… теперь и его нет, — в голосе звенели слёзы. А Логан и подумать не мог, что Мистик умеет плакать. А Мистик и не умела. Плакала только Рэйвен.       — Когда-то у меня была жена, — помолчав, начал Логан. — Я почти не помню её — чертов Страйкер пустил мне пулю в лоб, она стёрла воспоминания, а их сложнее всего восстановить. Но я помню, как она рассказывала сказку про Луну и Росомаху — именно ей я обязан своим именем. Помню, как потом выяснилось, что она была агентом Страйкера, и я до сих пор не понимаю, любил ли я её не самом деле, или мне это внушили. Да, впрочем, какая разница? Для меня-то всё было по настоящему. А потом она лежала на земле, мертвая. А я стоял, и не помнил, кто она такая. Я вообще ни черта не помнил! Я её и не похоронил. А потом была Джин… Её мне пришлось убить собственными руками и это было в тысячу раз больнее, — Логан не плакал, он лишь болезненно и обречённо выплёвывал слова.       Мистик еле заметно кивнула, пару секунд помолчала и, криво усмехаясь, подняла бокал:       — За любовь.       — За любовь, — эхом отозвался Логан, и чуть тише добавил. — Не чокаясь. Мистик вновь кивнула и залпом выпила содержимое. Так же поступил и Логан. Потом они, покачиваясь, наконец поднялись и оказались непозволительно близко друг к другу.       — Тебе пора, — тихо сказала Мистик.       — Мне некуда идти.       — Как и мне, — чуть наклонив голову сказала она. И вперед подались оба одновременно, лихорадочно целуясь, сталкиваясь зубами и цепляясь друг за друга, как за последнюю надежду в этом мире.       Потом была ночь в одной из крошечных комнат захудалой гостиницы, смятые простыни и приглушенные стоны. По телу Мистик иногда пробегала синяя дрожь, и она приобретала своё естественное обличье, а Логану было, в принципе, похрен. Эта боль от потерь, объединившая их у барной стойки, стала чем-то большим, чем могла бы быть, и желание вспороть себе грудную клетку отступило куда-то на задний план, уступая место наслаждению.       Когда утром, собирая вещи, они, должно быть, в первый и последний раз взглянули друг на друга вот так, без вражды и шор, Логан сказал:       — Надо полагать, прощай?       — До встречи, Логан, — улыбнулась Мистик.       — До встречи, — согласился он. — Рэйвен.