Love is...

      Пьетро был рядом, сколько Ванда помнила себя, да и его тоже.       Был рядом, когда они, ещё совсем дети, играли во дворе, а соседские ребята дразнили их из-за их непохожести на остальных — маленькая девочка-замарашка с торчащими каштановыми косичками, так по-идиотски одетая в грязную юбку, рубашку и кеды, и в её прозрачно-серых глазах всегда какие-то не совсем детские эмоции и ужасная проницательность, и этот чудной её брат с вечно взлохмаченными, тогда ещё такими же каштановыми волосами, и глаза у него серо-голубые, быстрые, всё подмечающие, и одет вечно в какую-то чёрную кофту и поношенные джинсы, но самое ненормальное в том, что они близнецы, в том, что они до жути похожи друг на друга, да и ещё будто связаны, крепко-крепко, и чувствуют всё, происходит друг со другом. Играть ни с кем другим не получалось, иногда доходило до того, что их били камнями, и от этого связь только крепчала. Пьетро защищал её, стремился стать быстрее, чтобы успеть спасти её от целого мира, а она тянула его уйти куда-нибудь подальше, она вообще хотела перестроить мир и людей под себя, это ведь лучший способ защититься, верно? Но самое главное всегда было и будет оставаться вдвоём, а на остальное плевать — и этому правилу Ванда следовала всю жизнь.       Пьетро был рядом, когда они, два десятилетних испуганных ребенка, в одночасье ставшие взрослыми, лежали под кроватью, а перед глазами стояли огромные, как тогда казалось, буквы: «STARK». Двое бесконечно долгих суток в постоянном жутком страхе перед тем, что случится в следующую секунду, не смыкая глаз, с дикой резью от голода в животе, они, хрупкие, маленькие брат с сестрой лежали под кроватью на холодном и жестком полу, и каждая соринка, каждая крупица раскрошившегося от взрыва бетона впивалась в тело очень больно и остро, и Ванда плакала, а Пьетро крепился, потому что знал, что должен был быть сильным, чтобы защитить такую слабенькую и любимую сестру. «Я не хочу умирать», — шепот Ванды был таким до безумия громким, испуганным и просящим, и он только глотал подступающие слёзы и упрямо отвечал: «Не умрешь», — и повторял, повторял до остервенения, чтобы она поверила, чтобы поверить самому, и прижимал её к себе всё крепче. Потом Ванда перестала плакать. Потом Ванда стала взрослой.       Был рядом, когда они, два голодных одиноких подростка, скитались по всей стране, имея в качестве поддержки лишь друг друга. Их пытались забрать в детские дома, но они раз за разом оттуда сбегали, потому что жить там оказалось совершенно невозможно — там были дурацкие правила, их заставляли ходить строем и слушать обозлившихся на что-то воспитателей, есть только по расписанию и всякую гадость, но самое ужасное заключалось в том, что девочек и мальчиков клали отдельно, для девочек были одни комнаты, для мальчиков другие, и пересекаться там почти не приходилось, а Ванда буянила и отказывалась спать без Пьетро, без такого родного, шустрого и всё подмечающего брата с добрыми глазами цвета точь-в-точь как у неё и вечно взлохмаченными волосами, с милой родинкой на тыльной стороне ладони, точно такой же, как у неё, и если взять его за руку по-особенному, как умела только она, то эти две родинки образовывали маленькое сердечко, с тонким шрамом на предплечье, полученном, когда он защищал её от огромной дворовой собаки — Ванда знала Пьетро наизусть, и он мог принадлежать лишь ей одной. А вне детских домов приходилось бегать и воровать, и вдвоём у них это получалось на отлично, ведь Пьетро был быстрым и ловким, а Ванда умела пудрить людям мозги. И по всей стране можно было встретить две тоненькие фигурки, неизменно держащиеся за руки.       Пьетро был рядом, когда люди Штрукера пришли, предлагая сделку, а они были до безумия одинокими девятнадцатилетними. Им было достаточно переглянуться, чтобы понять, что они думают об одном, но кивал Пьетро, позволяя сестре молча наблюдать. Им предложили крышу над головой, еду, спокойствие и, в случае удачи, суперсилу, и, несмотря на то, что никаких обещаний им никто не давал, они знали, что должны всё выдержать, они ведь уже очень давно сильные — их странность дала им силу, надо было только стать чуть могущественнее, чтобы иметь возможность отмстить главному виновнику их бед: Тони Старку. И когда уже начало казаться, что всё, ничего не страшно, что они смогли перенести и выворачивающую кости боль, и ужасающие эксперименты, и ломку от жутких сывороток, не дающую хоть немного расслабиться, и бьющий по глазам свет слишком ярких ламп, которыми их зачем-то облучали, и красные нити вокруг неё внезапно начали управлять почти всем, а брат начал метаться с невероятной скоростью по их небольшой каморке, в которой их держали, когда начало казаться, что всё позади, стало куда страшнее.       Пьетро всегда был рядом, чтобы успеть защитить от целого мира, а она, в свою очередь защищала их от себя, и это было просто и правильно, и так привычно, так по-родному. А потом всё внезапно изменилось.       А потом начались ночные кошмары, в которых она видела алые нити среди блеклого серо-серебряного пепла, извивающиеся и внезапно принимающие формы вещей совсем не её, неправильных, незнакомых, возникали пугающе чужие образы и страхи, и это ведь совсем ненормально — откуда в её голове столько не родных мыслей? И Ванда кричала, срывая голос, во сне, не в силах проснуться, не в силах вырвать из головы это чужеродное, это лишнее, и её брату снова приходилось обнимать её, прижимать к себе, как в детстве, и от него пахло чем-то таким до безумия родным и нужным.       Пьетро был рядом, чтобы она могла вот так, среди ночи, проснувшись испуганная, тяжело дышащая, в холодном поту, дрожа, прижаться к его тёплому телу, оказаться в уютных родных объятиях, провести рукой по его вечно взлохмаченным, но теперь уже поседевшим волосам, почувствовать его губы на своих каштаново-алых, чтобы можно было, прикрывая глаза, задать такой глупый, но такой нужный вопрос:       — Если я стану пеплом, ты соберешь меня назад?       И получить единственно-правильный ответ:       — Конечно, малышка. И чёткое осознание того, что Пьетро всегда будет рядом.