Человек под водой

      Ветер запускает свои длинные пальцы в волосы, треплет их, гладит щеки и шепчет прямо в уши все свои тайны. Но обезьяна все также сидит на плечах, обхватила лапищами голову и не дает их услышать. Ее шерсть пахнет старыми ошибками, она вся поросла плесенью сожалений. Хочу зарыться в эту дымную вонь, обхватить ее руками и молить о защите от напористого аромата вишни…       Девушка-дракон трясет меня за плечо. Запах вишневых духов витает вокруг нее, напористо толкает меня в грудь, утверждает свои правила. Густой слой кровавой помады раскалывается пополам и выпускает наружу ее голос. Он стрелой вонзается в уши, пробив лапы обезьяны, прогнав ранимый ветер. Она говорит и говорит, слова песком ссыпаются на мостовую, скользят меж камней и рисуют картины ее мыслей. Они изображают рыцарей, опять толпящихся у подножия моей башни. Они в доспехах, но песок хитр и гибок — видно, что под броней прячутся и мужские, и женские тела; и молодые, и старые; и страстные, и холодные.       Когтистые лапы девушки-дракона вручают мне папку. Я ощупываю страницы. Бумага дурна, не примет в себя ни акварель, ни тушь, ни карандаш… Такая бумага годна только для того, чтобы дать ровным рядам маленьких жучков-букв писклявыми голосами напевать выжженные в их сердцах песни. И их песни скучны.       Дракон продолжает рисовать узоры песком своей речи. Я узнаю, что жучки — это глашатаи рыцарей, потому что моему дракону мешают острые зубы петь их песни. Я вслушиваюсь в песни. Вдова поет о муже-мертвеце. Мужчина распевает о нагой красавице. Девичье сердце робко выводит строки о невиданных зверях. Старческий хрип с натугой воспевает родные поля. Бравый голос дамы голосит о цветистых веселых стенах, окружающих несчастных детей…       Прикосновение вишневого дракона вырывает меня из плена голосов. Писклявые жучки падают из моих глаз обратно на бумагу и замолкают. Черные луны в синих озерах впиваются в меня, обшаривают лицо, не замечая обезьяны на моем плече. Кровавая помада тревожно складывается. Успокаиваю дракона. Мой рисунок песком крив и неказист. Но этого хватает. Черные луны отворачиваются, помада тянется в улыбке. Еще немного песка на мостовой, и запах вишни ускользает, прячась в тенях прохожих. В моих руках остается папка с певчими жучками.       Ветер продолжает гладить мои волосы и заботливо отгоняет остатки вишневых духов. Обезьяна спешит заткнуть мне уши.       Я понимаю, что тону все больше и поверхность воды все дальше.

***

      Дома меня встречают ласковые эльфы тепла. Но обезьяна отмахивается от них, сшибает полет радостных созданий и ломает им крылья. Шепчет в ухо, напоминая, что запах лаванды и мяты все еще прячется в самых укромных углах, он только и ждет усыпления моей бдительности. Напоминает о платке, найденном мной две недели назад в груде холстов; как запах, хранимый им, взвился вверх, почти осязаемо погладил по лицу, шепнул что-то далекое и забытое…       Я сшиб хрипящую мне в ухо обезьяну с плеча. Я и сам все это помнил, все напоминания были излишни и болезненны.       Кресло приняло в утешающие объятья. Я снова открыл папку и стал слушать песни, переданные мне от рыцарей моим вишневым драконом. Они были скучны. Дурны, как бумага, давшая приют жучкам-буквам. Скучные песни от скучных рыцарей. Это не были лунные серенады, будоражившие кровь, заставляющие красавиц скидывать бесконечно-длинные косы вниз с башни, заставляющие их бросаться на шею первому встречному, заставляющие их закалываться ножом при виде мертвого тела, которым вожделели завладеть. Знала бы девушка-дракон, насколько дурны эти песни, и кровавая помада сменилась бы настоящей кровью. Моей кровью. За то, что не жалею глупых пошлых рыцарей.       Вздохнув, выбираю из папки случайный лист. С ним делаю рандеву по квартире, вслушиваясь в песню жуков, пытаясь пропустить сквозь свое сердце. Сходу меняю предложенную палитру: белый на бежевый, голубой на темно-синий с переходом в фиолетовый… Рука уже неосознанно шарит по рабочему столу, мучительно выбирает: пастель или масло?       В работе мой разум отдыхал: обезьяна терялась в тени мольберта, дым переставал веять перед моим лицом. Даже запах лаванды и мяты почти не волновал меня. Даже подозрение того, что я безостановочно тонул в бреду наяву, отходило на задний план. Рисовать я мог и под водой. Рисовать я мог и по дурным песням скучных рыцарей.       Закрепив холст на мольберте, я набросал эскиз. Я выбрал пастель. Чувственное масло было бы слишком страстным, оно бы смутило нежное женское сердце, поющее мне о белом коне, выходящем из голубых вод. Мягкость сухой пастели, ее кажущаяся прозрачность и эфемерность была в самый раз. Я уже не думал о скучности песни, я уже был пропитан тонами пастели, очарован перекатами мышц под шкурой коня, каплями, скользившими по его морде, игрой сменяющих друг друга цветов.       Я рисовал три дня. Отлучался лишь на то, чтобы налить кофе или чай, смотря что первое попадалось под руку. Пара часов дремы в заботливом кресле заменяли мне сон. Я не мог отрываться от картины на большее время. Это был тот самый волшебный момент одержимости, когда я был оторван не только от реальности, но и от самого себя. Меня распирало от желания рисовать этого глупого коня, видеть рождение картины, самому быть там, чувствовать прохладу брызг, ощутить запах мокрой шкуры… Высшим экстазом было накладывать цвета, выплескивать свои чувства на холст, пряча их в штрихах тут и там.       Периодически я слышал крик телефона — это дракон звал меня. Но у меня не было сил выпустить из пальцев пастель и покинуть картину, поэтому телефон удовлетворенно замолкал: девушка, окутанная запахом вишни, работала со мной достаточно долго, чтобы понимать признаки моей очередной одержимости.       Сделав штрих, оттенивший кромку воды, я уронил палочку пастели в недопитый чай. Я понял, что закончил, когда ощутил тяжесть обезьяны, снова забравшейся на мое плечо. Отчаянно хотелось закурить и курить так долго и много, чтобы легкие отяжелели от никотина, чтобы стало трудно дышать, оттого что грудная клетка стала вдруг слишком тесна.       Обессиленный, весь выплеснутый на картину, я добрался до постели и рухнул без чувств.