Человек под водой

      Разбудил телефонный визг. Дракон возжелал услышать мой голос, удостовериться, что его сумасшедший куст еще жив и может давать плоды. Слушая мелодичный рык, выхожу в коридор и смотрю на картину.       Конь выходил из болотных зеленых вод. На его белой шкуре тут и там виднелись пятна — то ли отсветы воды, то ли трупная явь. Большой глаз, что смотрел прямо в душу, будто кровоточил сомнениями и болью, выливаясь наружу в тенях. Но я уверен, что вишневый дракон ясно объяснял рыцарям, что они могут получить.       Пара моих отрывистых звуков дает понять, что работа закончена. Дракон рад. Дракон зовет меня «лапушкой» и «умницей». Дракон слащав и мил. Но я знаю, какие острые у него зубы и что рот его всегда испачкан кровью. Это знание позволяет мне жить, а дракону спокойно летать вдали.       Картину нужно сдать мне. Обезьяна, услышав это, закричала, забила лапами: «Нет, нет, нет, не выходить, не видеть никого!» Нет, нет, нет, я не хочу видеть никого, у кого тоже могут оказаться острые зубы или, что хуже, нежнейший лавандовый запах. Но дракон неумолим. Он рвет все мои шатры и покровы, ворочается в этой тесноте. У дракона много других дел, а куст, хоть и сумасшедший, может передвигаться на корнях, сам донести свой плод. Говорит, что меня ждет престарелая жрица, а молодой ундины, что заказывала коня, не будет. Жрица ведь не обидит куст. Жрице не нужны его корни и ветки. Жрице все равно, где он растет и каким цветом цветет.       Повесив на мою шею эту замок, дракон отключается. Обезьяна воет. Я скидываю ее с плеча, беру картину, наношу на нее закрепитель. Эльфы тепла и уюта тоже обеспокоены — цепляются за штанины, лезут в рукава, льнут к коже, просят не уходить. Ведь, возвращаясь, я нередко бью их; появляются черти раздора, что ломают мебель и бьют кружки, рвут холсты и переламывают кисти.       Через пару часов сворачиваю картину, вешаю тубус на плечо. Мне нужен вишневый дракон — он охраняет и кормит меня. А замок, что он повесил мне на шею, давит и тяготит, мне нужно снять его. Отряхиваюсь, скидывая эльфов. Обезьяна цепляется за карманы брюк, закидывает себя на плечи. Запахнувшись в шатер прострации, я отправляюсь наружу.       Скидываю спасающий меня шатер прострации перед подъездом. Теперь я беззащитен. Жрица пропускает на лестничную клетку, в квартиру. Ее морщины танцуют на лице, складываются в карту всей ее жизни. Поворот туда, поворот сюда. Здесь ум, а там бывшая красота. На лбу горячий любовник, на подбородке двое любимых детей. Глаза темны: я не нравлюсь ей. Но она все равно тянет за замок у меня на шее, ведет на кухню, заковывает в цепи хороших манер и старушечьей ласки.       Я пытаюсь откупиться тубусом, но мои щиты всегда были слабы. Горячий чай, горький, оттого что чужой, еле проталкивается в горло, что стянули замок и цепи. Жрица пытается читать мою жизнь, но у меня нет карты на лице, поэтому ей нужны рисунки песка слов. Она тянет их цепями и крючьями. Обезьяна вцепляется пальцами мне в волосы, тянет, ругает. У нее есть на это право: она предупреждала. А раз глупый куст не послушал, то — умирай. Но если жрица узнает, что куст боится, то будет еще хуже. Она почувствует слабость и попытается прорваться в самую грудь. Чтобы починить сердце. А сама лишь сломает грудную клетку. Потому что есть лишь хирурги, но нет ни одного терапевта.       И я плету для нее ложь. Затертую, цветастую и яркую. Ту ложь, что воспевается в песнях, книгах и фильмах — тысячи раз, потому что любима. Я плохо рисую песком, но всегда красиво вру. Жрица охает, оглушенная историями. Уже не увидит, что я боюсь. Что дрожу. Что ребра мои плачут оттого, что их вот-вот могут начать выдирать, чтобы добраться до сердца.       Жрица прочувствовала застарелую ложь, нарисовала себе героя, и теперь старается переплюнуть, но неправильно: она говорит правду. О своей тяжести, о своей горести. Выплескивает свою кровь, вымазывает на моей коже эти наскальные рисунки. Все свои старые раны она обнажает и тыкает корявым пальцем в каждый шрам, объясняя, где и от кого получила. Мне душно от этой крови, мне больно от себя и от нее. Спрашиваю тихо о любовнике, о детях, что видел на карте ее лица. Она не понимает, но продолжает свой кровавый водопад.       Вишневый дракон ошибался. Жрица стара, но это лишь значит, что она накопила в себе слишком много крови, которую стремится выплеснуть. Может быть, дракон решил, что кусту поможет это удобрение. Но я тону, мне больно от ее боли.       Потом хлопнула входная дверь, и вошла нежная ундина, обдавая меня светом мраморной кожи, ночной чернотой волос и запахом омертвевшей травы под снегом. Все мгновенно покрывается изморозью, охватывая воздух свежестью. Обезьяна срывается, стряхивая капли крови, готовится бросить меня в окно. Она всегда по-своему защищала меня.       Я срываю повешенные на меня цепи и убегаю. Тубус остается на кухне, рядом со столом, залитым кровью жрицы. Там же остается и замок, повешенный вишневым драконом. Куст справился, куст выполнил поручение. Куст даже выжил.