Человек под водой

      Я долго смотрю на маленькую картинку с лицом. Суровый мужчина с властными губами и глазами, что видят только реальность. Он бы возненавидел меня. Но это лишь фотография.       Жена этого мужчины, похожего на старый дуб, давно просит, чтобы я нарисовал его. Этот рыцарь верно стоит у моей башни, ждет, тыкая вишневого дракона в хвост своей пикой. А дракон рычит на меня, скалит зубы. А дуб с властными губами все смотрит на меня, слишком цельный и чуждый, чтобы прокатиться по венам и начать вести мою руку, воссоздавая свой образ на бумаге. Даже для скорбящей жены он не хочет пойти на такие уступки. Пытаюсь кружиться с ним в вальсе, пить с ним чай, показываю вид из окна. Но дуб все равно не хочет говорить со мной. Его глаза все равно видят лишь реальность.       Грохает дверной звонок, и я впускаю своего дракона, витающего в облаках вишневого запаха. На ее вопрос, рассказываю, что уговариваю дуб поговорить со мной, помочь вести руку в написании портрета… Вишневый дракон смеется, называет меня глупышкой, убегает на кухню шуршать пакетами. Дракон принес кусту еду. Ведь куст нужен, хоть и создает много проблем. Куст приносит плоды, что не дают другие деревья, но почти не требует ярких гирлянд на свои ветки. Только еду, краску и холсты.       Вишневая женщина забивает холодильник едой, ужасается тем, как мои эльфы тепла и уюта плохо работают. Что у меня вовсе не тепло и не уютно. Я говорю, что это лишь тогда, когда здесь бушует дракон, создавая смерчи своими крыльями и разбивая посуду своим огромным хвостом: тогда эльфы пугаются и разбегаются. Дракон смеется, говорит, что я просто ленивый неряха, а хвост у нее просто отличный и вовсе не огромный. Заставляет хвалить ее хвост.       Потом трель телефона отвлекает ее, она хихикает, смеется, смотрит на меня в полуобороте. Называет меня лапушкой и убегает. Все же дракон мил и добр, пусть и страшен и зол.

***

      Долго медитирую рядом с суровым дубом. Изо всех сил пытаюсь понять его силу и строгость. Прошу хотя бы на время стать моим другом, но он молчит, не попадается ни на одну из моих уловок. Почему, когда пытаешься впустить кого-то в душу, всегда натыкаешься на взгляд, всматривающийся в реальность? А потом в душу тычут пальцем, пытаются понять, что это и зачем.       Грохает дверной звонок. Замираю, затихаю. Это дракон? Но она уже приходила сегодня. Или это было не сегодня? Может быть, это было неделю назад? Обезьяна шепчет, что лучше не подходить, сидеть тихо, сделать вид, что меня и не было никогда. Говорит, что это реальность, а не дракон, рвется через дверь.       Грохает снова. Прямым попаданием ужаса в сердце. Сталкиваюсь взглядом с глазами сурового дуба. Он презирает меня за страх. Он всегда встречал страх грудью, и эти стрелы ломались о броню его смелости. А у меня нет брони. Стрелы ранят меня, а ободранная кора становится талисманами, а из ран течет вода, в которой я тону и захлебываюсь. Но дуб, конечно, никогда не терпел оправданий трусости.       Медленно поднимаюсь, на непослушных корнях двигаюсь к двери. Я должен подружиться, понять дуб. Иначе не смогу его нарисовать, и бедный скучный рыцарь так и останется у подножия башни, ожидая портрет. «Это дракон», — уговариваю я обезьяну, что пытается удержать меня, дергая за полу рубашки.       Открываю дверь. Зимняя свежесть врывается и окутывает меня с ног до головы. Белые снежинки залетают в квартиру, оседают на полу, на полках шкафа. Ундина с белоснежной кожей смотрит на меня. И звезды смотрят из ее глаз. Сотни звезд и созвездий, таких…       Захлопываю дверь, запираю на все замки. Снимаю рубашку и ей сметаю все снежинки, что упали с ундины. Потом бросаюсь в душ, смываю с себя память этой свежести, что коснулась меня. Обезьяна смеется, сидя в раковине.