Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Что со мною ты делаешь, жизнь, словно парусник в волны бросаешь? Ты б хотя бы сказала: «держись» за мечту, но и ту отнимаешь. Ты бы как-то добрее была, когда кромку судьбы рисовала. Знаешь, жизнь, я одно поняла, что за счастье бороться устала. Мне бы крылья, да песнь ветерка, чтоб лететь без забот на край света. Только ноша судьбы не легка. Не подняться на крыльях мне этих. Ты бы жизнь хоть спросила разок: что желает душа одиночки? И подбросила счастья кусок, друга верного, сына иль дочку. Я ведь правда немного прошу, только то, что отмерено богом. А ещё так тебе я скажу: не к лицу тебе быть такой строгой. Всё прошу, всё твержу и кричу. Есть ли смысл в словах моих этих? Я отчаялась, жизнь и хочу, чтоб за муки была ты в ответе. Что со мною ты делаешь, жизнь, словно парусник в волны бросаешь? Ты б хотя бы сказала: «держись»». Но увы, ты пощады не знаешь. *** Никогда нельзя предугадать, где именно твоя дорога свернёт не туда. Ну, или, как в моём случае, просто зайдёт в тупик, ограждённый решеткой. Безвыходный и мрачный. Да, кажется, на сей раз старуха судьба всё-таки смогла доконать свою жертву. А иначе как объяснить то, что я, Кристина Малахова, преуспевающая звезда шоу-бизнеса, достаточно сильная многоликая и Госпожа неудача, в жизни которой всё не слава богу, вот уже три недели коротаю досуг в одноместной камере, проходя главной обвиняемой по делу об убийстве шестилетней Грейс Келли? Когда-то я, помнится, говорила, что справлюсь со всем. Но, кажется, в тот день глубоко ошибалась. Есть вещи, вынести которые очень сложно. Они навсегда оставляют болезненные шрамы в душе, западая в память, и царапают, царапают болезненными коготками раскаяния в том, чего не совершал. Так и в мою память, способную с первого раза усваивать многоэтажные формулы любой сложности, накрепко запали фотографии, которые снова и снова показывала осунувшаяся женщина, Ада Келли, раз в пару дней приходящая на разрешенные встречи. Приходили и мои ребята: Эсме, Стивен, Крис, группа… Все пытались придумать что-то, найти адвоката, но тщетно. Слишком много улик и фактов. Слишком отчаявшаяся мать, требующая жесточайшего наказания, — и безжалостная следователь, часами прессовавшая обвиняемую в своём кабинете. Всё это безумно давило на меня, и если первые дни я пыталась оправдываться, находила тончайшие волосинки, за которые цеплялась, словно утопающий за хлипкий спасательный круг, то теперь мне стало всё равно. Просто безразлично то, что произойдёт однажды. Конечно, иные могли бы решить дело за неделю, но, помня правила, запрещающие использовать способности там, где можно обойтись без них, работали, как обычные люди. Дабы не вызывать подозрений, виновных и подозреваемых месяцами мариновали в тисках правосудия, лишая рассудка, воли и надежды. А ещё я практически всегда чувствовала голод. Конечно, охранники раз в день подпитывали меня, вливая ровно столько, сколько необходимо для жизни, но на нечто большее этих крох, увы, не хватало. Связь со способностями разорвали ещё при задержании, так что теперь я была практически обыкновенным человеком. Притом абсолютно подавленным и разбитым. Впрочем, неудивительно. — На выход, — раздалось от входа в камеру. Я распахнула глаза. Странно, оказывается, я успела задремать. Вот вам еще одно новшество. Лишенная связи с силой и нормального питания, я снова стала спать, проваливаясь в полубессознательное состояние, которое, впрочем, облегчения, как нормальный человеческий сон, не приносило. Пока думала, поднялась с постели, менять которую кто-то регулярно забывал, и, сложив руки за спиной, прошла к мрачному мужчине в форме. Вздохнула. Многоликий. Сильнее меня. Рождённый, наверное. Этот угрюмый дядечка был мне знаком. С обвиняемой он не церемонился, зато отвечал за подпитку. Вот и сейчас, ласково вытолкнув в коридор, скрутил мои запястья упругой силовой нитью (подобное почему-то не запрещалось, приравниваясь к подручным средствам) и пробубнил себе под нос: — Смотри в глаза. Твоя порция. Послушно подняв взгляд, жадно присосалась к энергетическому потоку, но его тут же перекрыли. Пояснили ласково: — До завтра не подохнешь, если не повесишься. А теперь вперёд. По тебе Ларина соскучилась. Пошатнувшись, послушно побрела по серо-зелёному коридору. Своего следователя, Алису Ларину, я обожала не больше, чем топающего за спиной субъекта. Вот только кто меня спрашивать станет? — Ну что, может, сегодня на контакт пойдёшь? — склонила голову набок невысокая шатенка, пристально смотрящая на меня тёмными гагатами внимательных глаз. — Ты пойми: от раскаяния станет легче лишь тебе самой. Рано или поздно, но тебя упекут. Ну, или насильно переведут, вернув к сущности иной, а потом изгонят. Всё против тебя. И сейчас я хочу облегчить лишь твою собственную участь. Ну что тебе стоит просто сказать: «Да, это я её убила. Я в мире многоликих новенькая. Не сдержалась. Вот и всё»? Так нет. Ты ломаешься. Вот только зачем? Я молчала. А что говорить? В целом, Алиса права. Выхода у меня нет. Так почему бы не раскаяться, тем самым облегчив свою участь? Вот только слишком мерзко от осознания того, за что именно меня обвиняют. Если сейчас я, знающая правду, могу убеждать хотя бы себя в том, что вины моей нет, то что будет потом? Я просто повешусь, сойду с ума в камере, раздавленная грузом произошедшего. Там мне уже никто не поможет. — Что же. Кажется, наша беседа грозит остаться монологом, — наконец нарушила тишину Ларина, выискивая что-то в ящике стола. — Послушай, если ты так настаиваешь на своей невиновности, то, может, покрываешь кого-то? Я продолжила молчать, беззвучно барабаня пальцами по краю столешницы. Я бы могла заложить Питера. В конце концов, уже во второй раз этот человек сломал мою жизнь, и, по сути, я имею право на раскрытие правды, но я уже знала, во что это выльется для Стивена и его семьи. Мою мать, практически не вникающую в дела иную, обвинить не в чем, а его… — Кристина. Я же вижу, что человек ты, по сути, неплохой, но не понимаю твоих мотивов. Что толку закладывать свою голову? Ведь это пока они передали все обязанности нам, а если их междоусобицы закончатся? Там, выше, всё не так милосердно, как у нас. За смерть ребёнка можно заплатить лишь своей жизнью. Так, может, одумаешься? — О ком вы говорите? — в первый раз раскрыла рот я и, кажется, вогнала в ступор девушку. — О хранителях закона, конечно. Или… Тебя не… Звонок телефона прервал Ларину. Взглянув на дисплей, девушка нахмурилась и, покинув место за столом, вышла из кабинета. Вернулась Алиса минут через пять, но не одна, а с уже знакомым вам, а тем более мне, субъектом в форме. Кивнула ему и, повернувшись ко мне, заговорила: — Видно, не судьба. Если ты не знаешь, значит, пока не время. А теперь иди. У тебя посетители. В комнате с решеткой меня ожидал Стивен. Увидев его, я мысленно вздохнула. Как всегда устроит допрос с пристрастием. Хотя, кажется, допросы — это дело для меня привычное. По крайней мере, за последние три недели я с ними чуть ли не породнилась. — Привет, дочка, — улыбнулся краешками губ. — Как ты тут? Я хмыкнула. Вот что, он думает, я ему сейчас отвечу? Спасибо, всё прекрасно? Так, что ли? Или это дежурный обмен любезностями сквозь решетку? — Я говорил с твоим следователем. О да. Я с ней тоже говорила. Вот, только что. Чрезвычайно занимательно, если учесть, что говорить с кем-либо мне практически запрещено. Законом, да. Но мысли озвучивать не стала. Стивену и так сейчас несладко. Так зачем моим настроением давить? Вместо этого лучше спрошу: — Да? И какими прогнозами её превосходительство радует? Стивен качнул головой. — Не вижу особого энтузиазма. Когда успела крест на себе поставить-то? Да это не я. Его еще раньше поставили. И сделал не кто иной, как твой сын, которому мозгов просто не хватает. Мысли снова оставила при себе, пожав плечами. — Ну, решетку поставили за меня. Остаётся рисовать крестики. Больше-то заниматься нечем. — Ну, ты с этим заканчивай, потому как мне намедни Джон звонил. Нашли тебе адвоката. Не пропадёшь. Вытащим. Мы докажем, что ты невиновна. Это просто недоразумение. Тебя подставили. Только бы понять кто. Я откинула голову, прижавшись затылком к холодной стене. Прикрыла глаза. «Нашли адвоката. Мне нашли адвоката!» — билось в голове, вот только достаточно быстро осело под гнётом понимания того, что, если я сама не раскрою тайну происшедшего, тем самым подставляя Стивена, который сейчас делает всё, пытаясь вытащить меня из-за решетки, мне никакой адвокат помочь не сможет. Вот сама порой удивляюсь своей странной логике. С каких пор помощь другим людям затмила для меня собственные интересы? Собственную свободу? Хотя чего это я? Ведь с самого детства поступала так. В этом моя натура. — О чём задумалась? — вновь вернул меня в маленькую комнатку со столом и решеткой энергетический отец. — Да так. Просто, знаешь, вряд ли мне адвокат поможет. Слишком много улик и свидетелей. Стивен опёрся руками о прутья решетки. — Поможет. В любом случае, у тебя всегда есть право потребовать полного сканирования памяти. Знаю, что это неприятно, но… — Нет! Нет… Я не стану, — замотала головой, словно китайский болванчик, но, ударившись ей о стену, телодвижения прекратила. — Почему? — изогнул бровь Максвыл, пытаясь поймать мой взгляд. — Кристина, это твой шанс на… Постой-ка. Посмотри на меня. Посмотри и скажи: что ты скрываешь? Я напряглась. — Стивен. Я. Ничего. Не. — Ты плохая лгунья, — легко улыбнулся проницательный многоликий, возвращаясь на стул. — Я же просто хочу помочь тебе. Вытащить. — Да, я знаю, — опустила голову я, прикрывая глаза. Знаю, что ты желаешь мне добра, но и я желаю тебе того же. И поэтому не могу сказать, хотя, наверное, это глупо. — Значит, оставишь тайну при себе, — подытожил собеседник и, взглянув на часы, поднялся. Я поднялась тоже, понимая, что свидание окончено. — Да, Стивен. И это — не недоверие. Просто попытайся понять, что так будет лучше. — Кому? Кому лучше, глупая?! Я пожала плечами. Кажется, он хотел сказать что-то еще, но дверь распахнулась, впуская уже опостылевших мне людей в форме, и, попрощавшись словами «Может, у неё получится вытащить из тебя то, что ты так тщательно скрываешь», Стивен удалился. Меня же потащили в одиночную камеру. Думать о жизни, поведении и продолжать истязать себя выбором между собой и человеком, уже дважды сломавшим мою жизнь.