Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Несмотря на то что за вечер вчерашнего дня я безумно вымоталась как морально, так и физически, ночь выдалась бессонной. Я ворочалась на узкой постели, безуспешно пытаясь выбросить из головы личико маленькой Грейс, погибшей на моих руках. Почему, почему я не смогла совершить переход? Почему не удалось? Стивен говорил, что этому не обязательно учиться. Это заложено в нас вместе с другими навыками. Хотя я ведь не такая, как все, и всё у меня через то место, на которое я нахожу приключения и по которому позже огребаю. Наверное, просто оплошала. Сама сделала что-то не так. Впрочем, как всегда. А вот утро порадовало переменами в лице синеглазого брюнета, появившегося вместо моего надсмотрщика. Вот только долго новому лицу в своём спектакле я не радовалась, поскольку, как только красавец смерил меня взглядом с высоты своего немалого роста, захотелось утечь куда-то. Сей взор буквально придавливал, словно пресс, проезжая асфальтоукладчиком по и без того расшатанным нервам. Когда я мысленно превратилась в живописный блин и расползлась по полу камеры, этот пресс-самородок всё-таки соизволил проронить пару слов примерно такого содержания: «Я ваш новый охранник. Думаю, правила вам известны. Если да, поднимайтесь — и на выход. Во всём слушать меня. Проблемы, думаю, вам ни к чему». Ну да, мне их и так хватает. Веришь? Синеглазый верил, хотя оставшегося неозвученным вопроса так и не услышал. Он и без этого скрутил мои запястья вполне себе обычными наручниками и, вытолкнув вперёд, захлопнул тяжелую дверь камеры. Комнатка для свиданий, в которой я бывала уже не раз, пустовала. Впрочем, как всегда. Никто сюда не войдёт до тех пор, пока обвиняемую, сиречь меня, не запрут за тёмно-серой решеткой, укреплённой не только внушительным замком, но и чьими-то способностями. Неужели боятся обессиленную многоликую? Вот куда, они думают, я отсюда денусь? Между прутьями просочусь? А может, в подполье утеку? Так, что ли? Как только я, усевшись на твёрдый, приваренный к полу стул, расслабленно откинула голову назад, прижавшись затылком к гладкой, выкрашенной самой простой краской стене, где-то там, по другую сторону моей тюрьмы, сжавшейся до размеров всего трёх комнат да пары коридоров, наконец прочухались. Тяжелая дверь распахнулась — и в моём горле встал ком. Кого я ожидала? Стивена? Криса? Или еще кого-то из лондонских знакомых? Не знаю, но никак не ту, что, добела сжимая пальцами край лёгкой шелковой блузы, переступила порог и, улыбнувшись краешками губ, произнесла на моём родном языке: «Ну здравствуй, дочка». Несколько секунд я просто смотрела, не зная, что делать и что говорить, а может, просто ждала, пока мужчина в форме оставит нас наедине, и лишь потом совсем тихо ответила, не отрывая глаз от напряженной фигуры, застывшей у решетки: — И ты здравствуй, мама. Постояв еще немного, женщина прошла к своему месту и, сев, сложила руки на коленях. Мы молчали. Чего ждала она, я не знала, но, помня последние разговоры, то, как мы разругались, не размыкала губ, даже не представляя, о чём говорить. — Прости меня, Кристина, — наконец подняла глаза от серого пола мама. – Я, как всегда, наломала дров. Знаешь, я ведь с рождения жила в самом простом мире, подчинялась человеческим законам, и даже не представляла, что может быть иначе. Это сложно. Сложно понять и принять. Принять отличия, большую жестокость, большую ответственность и куда более странные и чуждые порядки. Я собиралась позвонить тебе уже давно, но просто думала, что ты не захочешь меня видеть, после того как я не поддержала тебя в трудную минуту, хотя должна была. А потом из экспедиции вернулся Джон, и пару дней назад они со Стивеном прилетели ко мне. Я молчала. Слова дорогого человека задели какие-то потаенные струнки души. Я смотрела на неё, самую близкую и родную на всей этой планете, и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Знаешь, они со Стивеном много чего мне рассказали, — продолжила мама, нещадно сминая белоснежный шелк блузки. — И… Я ведь в тебя поверила. Поверила, что ты не могла сделать то, в чём тебя тут обвиняют. Кто угодно, но не ты. И, знаешь, мы тебя отсюда вытащим. Один из лучших московских адвокатов согласился защищать тебя. Я кивнула, плотно сжимая дрожащие губы. — Да, мам, я знаю. И… я… я не злюсь на тебя. Я очень рада, что ты пришла. Потянувшись через холодные прутья, я крепко сжала натруженную, отнюдь не белую руку самой дорогой мне женщины. Кажется, даже в этих давящих, сводящих с ума стенах может случиться что-то хорошее. И теперь… теперь я постараюсь выйти на свободу, потому что мне есть ради кого. В меня верит мать — и это главное. Да, я не отступлю от первоначального решения, не навлеку неприятности на голову Стивена, но выход найду. Так, как всегда находила. Именно здесь, в маленькой комнатке для свиданий, где день за днём я, потерявшая вкус к жизни, безразлично встречала и провожала глазами старых друзей и знакомых, она, та, что с колыбели вела меня по жизни, смогла вернуть любовь к ней, заставить отряхнуться, поверить и начать бороться. Да, смерть ребёнка – это, несомненно, удар, и я никогда не забуду то, что произошло в тёмном парке, но платить за других не буду. В том моей вины нет, и принимать её я не стану.