Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

— Возможно, ты догадываешься о том, зачем я позвала тебя, Кристина? — спросила стоящая вполоборота ко мне женщина, покачивая в тонких пальцах бокал с недопитой тёмной жидкостью. — Я полагаю, это касается Алана и того предложения, что он мне сделал. Опершись о подлокотники тёмно-синего кресла, я сложила пальцы домиком. — Да, именно из-за этого, — кивнула женщина. Поставив полупрозрачный сосуд на изящный круглый столик, она принялась прохаживаться передо мной, словно учительница, испрашивающая пройденный материал. При каждом шаге тяжелый муар её винно-красного платья шуршал, касаясь дорогого наборного паркета. Только сейчас, наблюдая за этой исполненной истинно королевской гордости особой, пришедшей словно бы из другого, чуждого мне мира, я наконец осознала, чего от меня хотят, так что принялась говорить, вращая в пальцах тонкий локон. — Не беспокойтесь, леди Хетфилд, через какой-то час я дам ответ, и вы больше обо мне и не вспомните. — Это-то меня и волнует, — протянула Оливия, грациозно опускаясь в стоящее напротив кресло. — Скажи мне, что ты знаешь о королевских? — Ну, — начала было я, но женщина не дала договорить: — Конечно, Алан еще очень молод, и, я бы сказала, ему рановато задумываться о своей собственной семье, но, зная племянника, я не позволю кому-то разбить его сердце. Этот мальчик — единственная надежда нашей фамилии. Три. Три особняка пустуют. А ведь когда-то нас были сотни. Дети Алана станут новой кровью, и поэтому я не могу так просто отпустить тебя. Если он не сможет отыскать еще кого-то, Хетфилды потеряют надежду на возрождение. — Конечно, я прекрасно понимаю ваши чаянья, вот только Алан мне не мил. Я не хочу связывать свою жизнь с человеком, который… — Это не имеет значения. Ты станешь его супругой. Вскочив с места, я уставилась на застывшую, как изваяние, собеседницу. — Да с чего вы взяли?! — Сядь. — Нет. — Сядь и послушай меня, наконец! — вспылила Оливия. Повинуясь лёгкому движению её пальцев, из тени выступил уже знакомый мне страж. — Уэлш, я хочу, чтобы Кристина оставалась с нами. — Как пожелаете, ваше высочество, — поклонился парень и, обойдя меня, растворился, став невидимым. Каким-то шестым чувством я осознавала, что теперь, как бы ни захотела этого, уйти не смогу. Страж, невидимый и неосязаемый, находится здесь, полностью контролируя каждое моё движение. — Чего вы хотите? — совсем тихо выдохнула я, откидываясь вглубь кресла. — А разве не ясно? — выгнула идеальной формы бровь Оливия. — Я хочу видеть тебя рядом со своим племянником, а его кольцо, — тут она потянулась для того, чтобы коснуться моей руки, — на этом прехорошеньком пальце. — А если ваше желание не совпадает с моими? — Как я уже говорила, — женщина легко покинула своё место, — это не столь уж важно. — Снова зашуршала ткань, при каждом шаге изящно обнимая ноги Оливии. — Ты только оглянись вокруг себя, Кристина: прекрасный дом, любящий муж, положение знатной особы — неужели мало? А ведь всё это может стать твоим. — Ложка мёда в бочке дёгтя? — растянула губы в ироничной усмешке я. — Или прекрасные условия для любимой канарейки? — Скорее идеальное предложение для дочери сельской доярки, — отрезала Оливия. — В таком случае мы имеем разные преставления об идеальности. Откинув голову, женщина вздохнула. — Ты просто не знаешь, от чего отказываешься. — Может быть. Зато я прекрасно осознаю, что оставляю при себе. — И что же? — опёрлась ладонью о крышку старинного рояля собеседница. — Свободу. — Глупости. — Да не скажите. Отбросив упавшие на глаза пряди, я всмотрелась в эту женщину, видимо, считавшую, что всё продаётся и покупается, что любого, абсолютно любого человека можно купить, посулив золотые горы. Поймав мой полный решимости взгляд, Оливия побарабанила пальцами по чёрному дереву прекрасного инструмента. — Да, ты ценишь свободу. Вот только я изучила всё, и в том числе тебя саму, так что знаю, что для тебя премного дороже. — И что же? — осведомилась я, устремив взгляд в тонкий просвет меж тяжелых штор. — Жизнь, — просто ответила Оливия, возвращаясь в кресло. Дождь, еще утром бывший совсем тихим, разошёлся не на шутку, окончательно уничтожив любые воспоминания о пушистых снежинках. Барабаня по стеклу, крупные капли оставляли сверкающие дорожки, постепенно скатываясь вниз. Всё то время, пока я наблюдала за разгулом стихии, Оливия готовилась заговорить снова, видимо, продумывая очередной ход в запланированной ею интрижке. И наконец ей это удалось. — Ты знаешь о том, что такое дар исцеления? — спросила женщина, в упор глядя на меня своими серо-зелёными глазами. Я лишь покачала головой, не зная, к чему она клонит. – Да, действительно. Откуда бы тебе знать? Что же, я расскажу. Слушай. У всех — иных, детей солнца, многоликих и вампиров — есть абсолютно одинаковые способности, отличающиеся лишь в некоторых аспектах, таких как пополнение резерва, способ самозащиты и, конечно же, ваше умение к видоизменению своей внешности. Способности эти можно отнять. Сделать это может тот, кто сильнее. Но также сам иной способен отложить барьер, придав ему вид какого-то предмета и замкнув его сам на себя, лишая таким образом убийственной силы. Но у рождённых вампиров, помимо этого, встречаются отдельные частички сущности. Взаимодействуя с основным барьером и питаясь его силой, они тем не менее остаются самостоятельными. Их можно передавать, отбрасывать или принимать до тех пор и того количества, какое рождённый способен вынести. Их мы называем дарами. В каждой такой частичке скрывается определенная способность. К примеру, более всего распространены дары, защищающие обладателей от серебра и солнца, помогающие чувствовать опасность и заметать следы, разворачивать зону убийственного поражения своей энергии и просто менять настроение собеседников. В общем, даров множество. Но есть несколько особо сильных. Одним из таких является дар исцеления. Он практически не изучен. В отличие от более простых даров, этот нельзя отдать или отложить. Он напрямую связан с жизненной энергией обладателя. Дар исцеления может сделать практически всё. Он может за несколько минут избавить кого угодно от чего угодно. Любые болезни, как физические или энергетические, так и душевные, подвластны его невообразимой мощи. И, к счастью, один из моих стражей подобным даром обладает. Широко распахнув глаза, я с невероятным восторгом вбирала новую информацию, не уставая поражаться тому, на какие выдумки горазда матушка-природа. Но непонятным оставалось одно. — Так к чему вы посвятили меня в это, леди Хетфилд? Потерев ладони, женщина снова поднялась, словно бы стремясь ощутить собственное превосходство. Хотя, к своему величайшему сожалению, я его и так чувствовала. — Знаешь, некоторые болезни способны полностью изменить человека. Превратить его в чудовище, истязать, мучить. И не только больного, но и всю его семью. Как сложно им наблюдать за дорогим человеком и как больно в тот момент, когда оказывается, что ничего больше сделать нельзя. О, им невыразимо больно от осознания того, что совсем скоро сын и брат будет навсегда потерян. И тут я всё поняла. Поняла, и от осознания этого по спине заструился холодный пот, а глаза начало щипать. — Вы говорите о Питере Максвыл, — прошептала я. К горлу подступил тошнотворный ком, мешая дышать. Судорожно схватившись руками за шею, я протолкнула в лёгкие небольшую порцию воздуха, ощущая себя загнанным в ловушку зверем. А Оливия стояла. Стояла, как палач, готовящийся нанести сокрушительный удар смертоносным топором. Стояла, как охотник, огромный и ужасающий. Стояла, глядя на меня холодно и бесстрастно. — Твой выбор прост. — Я надеваю кольцо, и Питер живёт, так? — Именно, — улыбнулась женщина. Топор опустился. Капкан захлопнулся. Бессильно опустив голову, я ощутила, что по щекам катятся слёзы, и тут же смахнула их, не желая показывать слабости. О, Питер, сколько же еще ты будешь ломать мою жизнь? Питер, не проще ли отказаться, тем самым навсегда удалив тебя из своей жизни? Но, уже задавая себе эти вопросы, я знала: нет, не проще, потому что потом я не смогу смотреть в глаза Стивена. Не смогу общаться с его семьёй, не смогу утешать Элис, зная, что в моей власти было всё изменить. И тогда, глубоко вдохнув, будто бы перед прыжком в ледяную полынью, я поднялась, не желая, чтобы в момент моего поражения эта бездушная женщина смотрела свысока, пытаясь сохранить хоть каплю собственного достоинства, собственной гордости для того, чтобы, крепко стиснув кулаки, выдохнуть: — Тогда я согласна, Оливия. Я говорю «да».