Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Подтянув колени к груди, я опустила подбородок на сложенные руки и, тяжело вздохнув, уставилась вдаль. В воздухе витал аромат цветущей сирени, смешиваясь с душноватым запахом смородинового цвета. Весеннее солнце кокетливо выглядывало из-за вуали ажурного облачка, припекая совсем не так, как пару недель назад. — Ну чего ты пригорюнилась, дочка? Примостившись рядом на крылечке, мама попыталась заглянуть в моё лицо, но я опустила голову еще ниже, пытаясь избежать взгляда её проницательных карих глаз. — Тебе только кажется. Ответ получился неубедительным даже для меня, и, конечно же, притворство маминых ушей не избежало. — Последний месяц ты сама не своя. Я не узнаю тебя, дорогая. Скажи мне, что не так? Закрыв лицо руками, я вздохнула. Осень опала с последними листьями, и зима успела минуть с тех пор, как я подписала свой собственный приговор, полностью изменив жизнь. Свадьба выдалась шикарной. Три дня Хетфилды гуляли, принимая поздравления и подарки от других королевских. Я же чувствовала себя марионеткой, любимой куклой, которую наряжали, передвигали и, дёргая за ниточки, заставляли улыбаться. Свою часть соглашения Оливия выполнила в тот же день, когда колечко из белого золота заняло почётное место на моём пальце, но всё равно с Питером я не пересекалась. Боялась, что ли. И лишь четыре человека: я, леди Хетфилд да её стражи — знали о том, как именно был устроен брак. Остальные же искренне радовались за меня, поздравляя и желая счастья вместе со всяческими благами. Алан — тот вообще цвёл и пах. Вот только вид этого благоухающего букета опостылел еще после помолвки, а аромат, бывший головокружительным на расстоянии, вызывал тошноту и желание понюхать издалека, поймать лишь тончайшие ноты, тем не менее находясь где-то на другой улице. Из задумчивости меня вырвал щебет мобильного. Поднеся аппарат к лицу, я мысленно выругалась. — Привет, солнце, — промурлыкал Алан, стоило мне принять вызов. — Как отдыхается? Домой не хочешь? Домой. Я передёрнула плечами. Вот уже пять месяцев я обитаю в шикарном загородном особняке, окруженная неусыпной заботой и вниманием, синонимом которому является строжайший надзор, и до сих пор так и не могу назвать это место домом, точно так же как и парня, целующего меня при встрече и на прощание, называть мужем всё еще не выходит. Я только тихонько играю отведённую мне роль, выбирая любую минутку для того, чтобы слинять и отдохнуть. А делать это всё сложнее. — А что, уже скучаешь? — спросила я, надеясь на то, что голос не покажется слишком холодным. — Ты даже не представляешь насколько, — не заметил моего притворства Алан. — Хочу прилететь за тобой. А я просто до безумия не хочу, чтобы ты прилетал. Но, разумеется, мысли эти я оставила при себе, принявшись вздыхать в трубку: — Может, я завтра утречком вернусь? Маме еще на одну ночь остаться обещала. — Предательница, — с укором произнёс Хетфилд. — Ну да что с тебя взять. Жду завтра. Не позже двенадцати. Поняла? — Да, дорогой, — проворковала я и, захлопнув мобильный, сжала зубы. «Не позже двенадцати». Я ему кто? Дрессированная кошечка, собачка на поводке или нерадивая дочурка, за которой нужен глаз да глаз?! — А когда это я просила тебя задержаться? — подала голос мама, коснувшись моего плеча. Я вздохнула. — Не… Не важно, мам. Давай будем считать, что действительно просила. Хорошо? Отбросив с лица тёмную прядь, мама покачала головой. — Нет, Кристина. — Её тёплые карие глаза, казалось, заглядывали в самую душу, открывая всё, что там таилось и пряталось. — Я хочу знать, что происходит. Скажи мне, ты поссорилась с мужем? — Мам. — Дочка, скажи. Ты ведь знаешь, что этот Алан мне сразу по душе не пришелся. Не ровня он тебе. Не знаю почему, но другой рядом с тобой быть должен. Да и ты, кажется мне, это чувствуешь. Плотно сжав зубы, я поняла, что глаза начинает щипать, и, поднявшись, оправила юбку, дабы хоть чем-то занять безвольно опустившиеся руки. — Знаешь, мам, мне кажется, что сейчас не самое подходящее время для разговора. Мне пора на охоту и… — …Ладно, иди. Только помни, что я в любой момент готова тебя выслушать. — Спасибо, — искренне произнесла я, направляясь к присыпанной песком дорожке. — Буду помнить. Обняв себя за плечи, будто бы пытаясь отгородиться от внешнего мира, я медленно брела по давно не знавшему ремонта асфальту, не обращая внимания на мелькающие с обеих сторон домики, совсем хрупкие деревянные ограды и дорогие кованые ворота, цветущие деревья и клумбы с только недавно пробившейся растительностью. Я просто шла, наслаждаясь одиночеством. Да, еще прошлой осенью я не знала, куда деть уйму свободного времени. Сейчас же мечтаю о минутке отдыха. Нет, не от труда, не от концертов или репетиций. Я жажду вздохнуть полной грудью, сбросив с себя постоянную опеку, наблюдение и контроль, коими окружил меня благоверный. Если до нашей свадьбы Алан привлекал меня как человек, то в семейной жизни он начал раскрывать всего себя, показывая то, что умело скрывал и сглаживал, пытаясь произвести впечатление. Конечно, он всё еще оставался достаточно весёлой натурой, начитанной личностью и просто хорошим собеседником, но в комплекте ко всему этому шла жуткая ревнивость, вспыльчивость, собственнические замашки и невероятно раздувшееся «Я», росту которого охотно потакали окружающие, загоняя меня в еще больший капкан. Ни один день не обходился без громких скандалов, оканчивавшихся битьём посуды. Оказалось, Алан хороший снайпер. По крайней мере, чашки метать он умеет превосходно. Радовало одно: от супружеских обязанностей подобная накаленная атмосфера меня освобождала. Хотя Алан и не настаивал. Ему было достаточно держать меня подле себя. Остальное же Хетфилда ровным счётом не волновало. Мы даже жили в разных комнатах, а достаточно часто муж и вовсе пропадал, удаляясь к Джонсонам или Никсонам. Мне же вменялось сидеть дома и смиренно ожидать возвращения «любимого». За исполнением данного пункта рьяно следила Оливия, постоянно читающая мне нотации на тему «Вести себя нужно так». В общем, жизнь моя стала до безумного весёлой. Просто трагикомедия при участии одной абсолютной неудачницы. В задумчивости я не сразу заметила, что последние домики остались далеко позади, и, сойдя к обочине дороги, накинула невидимость, не желая разгуливать по трассе. Машин здесь, конечно, не так уж и много, но всё-таки они попадаются, а я не хочу объяснять людям, что не ночная бабочка, а вполне себе замужняя леди, а сюда так, погулять вышла. Разве ж они меня поймут? Заходящее солнце пролилось кармином, окрасив небеса в ярко-красный цвет. Запрокинув голову, я увидела парящую в далёком поднебесье птицу. Чёрная тень купалась в последних лучах, ловя потоки тёплого весеннего воздуха. Мне тоже хотелось летать. В этой новой, абсолютно чужой для меня жизни даже этому места не осталось. Меня относили и приносили то Алан, то стражи Оливии, о которых мне, кстати, поведали много интересного. Я же хотела просто расслабиться, отдаваясь во власть своей силы, и кружиться там, высоко-высоко, или нестись вслед за солнцем, а потом опуститься где-то для того, чтобы гулять по улочкам незнакомого города, даже не удосужившись спросить его названия. Мне просто хотелось свободы. Свободы, которую дарил полёт. Заглянув внутрь себя, я с удовольствием высвободила накопленную в бездействии энергию. Земля удалялась стремительно. Люди, дома, машины на трассе — всё сливалось для того, чтобы предстать в новом ракурсе, больше походя на карту, чем на настоящую панораму. Вот, оставив за собой обёртку от мороженого, по серой асфальтовой ленте пронеслась чёрная иномарка, а вот огромная, словно какое-то змеевидное чудище из детских сказок, фура прорисовала дымный след. Трасса опустела. Снова коснувшись силы, я поплыла над лесом, нарочно сделав полёт как можно более медленным. А куда спешить-то? Совсем скоро деревья сменятся открытой местностью, начнётся особенно опасный участок дороги. Отчего-то вспомнилось, как еще в далёком детстве я напрашивалась с отцом на короткие рейсы и, прижавшись носом к стеклу, с восторгом расспрашивала: «А это что за знак? А зачем нужны эти полосы?» Тогда в моей жизни еще не было ни иных, ни вампиров. Тогда я была самым простым человеком и, оказывается, безумно по этому скучаю. А еще мне так не хватает отца. Улыбчивого папы с небольшим шрамом над бровью, с часто усталыми глазами и историями, что он рассказывал мне на ночь. Когда-то я мечтала, что и у моих детей будет такой отец, мудрый и добрый одновременно. А получила… А получила Алана. И теперь будут ли они у меня, дети? Будет ли семейное счастье, сказки на ночь, борьба с зимними простудами и первые шаги, или мне суждено всю жизнь гоняться за чем-то, бегать от кого-то, сражаться и терять дорогих людей? Зародившись где-то в глубинах души, по щеке скатилась слеза. Одна маленькая, одинокая слезинка, вобравшая в себя всё моё отчаянье и одиночество. Последние месяцы жизни я чувствовала, как неумолимо опускаются руки. Медленно, но верно Хетфилды душили меня, отнимая жажду жить. Я всё реже общалась с друзьями. Люди жили своей жизнью. Я же отдалялась от них, становясь пленницей. И внезапно для себя поняла, что мне больше не для кого существовать. Мама работает и, по сути, довольна; группа — группа совсем скоро утратит меня как лидера. Еще пара скандалов — и я совсем потеряю возможность выбираться из особняка. Максвылы же уверены в том, что я отдаляюсь по собственной воле, и даже не пытаются привязать, ценя свободный выбор. А мне так хочется кричать, молить кого-то забрать меня, выкрасть, как принцессу из башни, и увезти далеко-далеко. Хотя, пожалуй, и это желание умирает. Ему пробуждаться тоже не ради кого. Солнце медленно опускалось за горизонт, а я парила над лесом и тихо плакала, смотря вниз сквозь туман еще не пролившихся слёз. Вынырнув из-за поворота, в поле моего зрения попала очередная машина. Тёмно-красная, как очень спелая вишня. Не найдя других объектов для бездумного созерцания, я уставилась на неё. Глазам было больно, каждая слезинка, словно призма, ловила последние лучи, и я смахивала всё новые и новые капли, заставляя себя отвлекаться. Вильнув несколько раз, автомобиль практически вылетел на встречную полосу и тут же выровнялся лишь для того, чтобы с той же огромной скоростью понестись вперёд. Стерев последние капли, я начала снижаться. Возможно, что-то происходит, и, раз я оказалась рядом, в моих силах необходимая помощь. В конце концов, я ведь иная и могу куда больше. Но снизиться достаточно я так и не успела. Машину снова занесло. Раздался визг шин, испуганный женский крик, и, несколько раз повернувшись, автомобиль слетел с серой ленты. Удар был действительно сильным, а ствол дерева — достаточно мощным для того, чтобы его вынести. Звон разбитого стекла заглушился треском корежащегося металла. Пролетев еще какое-то расстояние, машина перевернулась. Взметнулось пламя. Прикрыв рот ладонью, я яростно метнула сгусток силы, пытаясь предотвратить взрыв, и тут же отшатнулась. От столкновения со щитом стальной капкан для, возможно, выживших покачнулся, и сквозь разбитое водительское окно прямо под мои опустившиеся на землю ноги подкатилась мужская голова. Вероятно, её срезало чем-то или снесло при ударе. Не знаю. Вечерний воздух разрезал крик. Мой отчаянный, полный дикого ужаса крик. Забыв обо всём, я бросилась бежать, глотая панические слёзы вместе с горькими комами подступающей тошноты, и… споткнулась. Опустила глаза, боясь увидеть нечто еще более ужасное, и ощутила слабый энергетический призыв. Раскинув руки и ноги, почти у края дороги лежала девочка. Поза её была неестественной, вокруг головы растекалось яркое пятно. Но тем не менее она была жива. Я чувствовала это. Не знаю, иной ли, или кем-то более сильным была эта девочка, но её барьер испускал пульсирующие волны, делая всё возможное, чтобы его обладательница осталась жива. Вот только, кроме меня, ощутить этот сигнал СОС было некому. Позади яростно взревело пламя. Прижавшись к земле, я раскинула защитный купол. Только бы хватило сил. Рвануло знатно. Деревья вздрогнули, надо мной пронёсся обугленный кусок металла. Горло засаднило. Оказывается, я снова кричала, сама не осознавая этого. Господи, как же страшно, как хочется уйти, улететь отсюда, выбросить из головы, забыв навсегда. Но нельзя. Сначала нужно попытаться помочь. Помочь, чем только смогу. Стивен, пожалуйста, я тебя умоляю, возьми трубку.