Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Меня переселили. Причём абсолютно неожиданно и бесцеремонно. В духе господина Гамильтона, впрочем. Просто, проснувшись поутру, я внезапно обнаружила, что нахожусь не в своей комфортабельной камере с полным отсутствием окон, а в уютной комнатке нежно-оливковых тонов, интерьер которой оживляли кремовые розы в красивой вазе с объёмным орнаментом и золочёным краем. Так, с флорой разобрались. Теперь узнать бы, какой слабоумный представитель фауны посмел меня переодеть? Причём в такое. Если эти верёвочки — нижнее бельё, я страус. И сейчас начну прятать голову в глубинах шкафа, чтобы сменить чем-то пристойным ту ловчую сеть, что прикрывает полное отсутствие чьего-то вкуса. Засунула. И горестно вздохнула. Кто-то очень, очень, очень нарывается. Смысл натягивать на себя верхнюю одежду, которая более всего походит на нижнее бельё? А то, что оным быть должно, куда девать? Макраме вязать, что ли? Выбрав самую пристойную, на мой взгляд, вещь, коей оказалось полотенце, я более-менее прикрыла стратегически важные части тела и, выглянув из комнатки, где очнулась, отправилась исследовать новые покои. Оказалось, что состоят они из нескольких помещений: санузла с уймой забитых чем-то в цветных флаконах (уж не удосужилась читать чем) шкафчиков, открытого балкона, украшенного живыми цветами, и уютной гостиной охряных тонов, выйдя в которую я нос к носу столкнулась с распахнувшей самую обычную, без металла и кодовых замков дверь Ингрит. — Меняемся ролями? — Да нет. — Потоптавшись на пороге, девушка шустрой змейкой юркнула в комнату. — Поступил приказ от его величества, — последние слова гостья процедила сквозь сжатые зубы. — Отныне я твой страж, подруга и нянька в одном лице. Могу делать всё, что пожелаешь: выгуливать, кормить, рассказывать, что захочешь. Единственное условие: за пределы особняка ни ногой. За соблюдением этого следят. Нарушишь — и Джанни убьёт меня. В общем, кажется, всё. Можешь начинать желать, моя госпожа. *** Следующие три дня мой плен кардинально менялся. Я стала прогуливаться по особняку в компании щебечущей Ингрит и даже познакомилась с парой стражей, которые тренировали мою подругу и надзирательницу в одном лице. Джанни же не появлялся. Затаившись, он каждый вечер присылал подарки: корзины с невиданными фруктами и дорогие вина невероятно долгой выдержки, изысканные украшения и платья одно другого шикарнее, цветы, конфеты, игрушки, свечи и, конечно же, нижнее бельё. Ингрит всегда смущалась, передавая мне коробки с последним. Но еще больше девушка дёргалась, когда, с позволения его величества покинув апартаменты, я развешивала самые интимные презенты во всех труднодоступных местах особняка. Так, серебристо-голубые трусики из трёх верёвочек и сверкающих страз неожиданно украсили собою ручку двери монаршего кабинета, а бюстгальтер из того же комплекта — королевский портрет в главном холле. Пришлось изрядно попотеть, ища скотч и размещая украшение в наиболее выгодном ракурсе, но приз зрительских симпатий я получила однозначно. Такого в обычное время не показывают! А еще радовалась челядь, ибо очень часто случайным образом кровь в графинах чешского стекла, предназначенная высоким господам, внезапно оказывалась щедро сдобрена терпковатым вином, а то и украшена ломтиками разрезанных фруктов, как коктейль. Но, несмотря на то, что, впав в детство, я старательно вредила, там, глубоко в душе, было гадко. Всем сердцем я понимала: не зря, нет, не зря Джанни устроил подобный рай. Что-то будет. И рано или поздно я узнаю что. Пока же, отдыхая от дел неправедных, мы с Ингрит разговаривали. Девушка делилась крупицами своей жизни. Я — своей. *** — А каково это — обратиться? — спросила однажды я, крутя в руках очередной подарок — серьги с тёмно-зелёными камнями, красиво гармонирующими с цветом моих глаз. Отбросив с плеча светлую косу, Ингрит нахмурилась. — Зачем тебе? — Ну... — Я склонила голову, раздумывая, куда деть украшения. Вот в глаза тётечке в шелках на картине в гостиной вставить или пирсинг обеспечить призовых размеров и шикарной стоимости? — Интересно просто. — Интересно. — Поднявшись с кресла, девушка подошла к окну. — Не могу тебе сказать. Понимаешь ли, я не то чтобы простой обращенный вампир. — Как это? Бросив серьги на столик, я подошла к девушке, вглядываясь в бледное лицо. — Ты же знаешь, что сила вампира зависит от группы крови, которой он обладал в человеческой сущности? — Дождавшись моего кивка, девушка продолжила, постукивая пальцами по подоконнику: — А если в роду человека были вампиры, возможно такое, что в крови останется некая частичка инородного, которая не даст группе определиться. Знаешь, если такой экземпляр попадает в простую больницу, его чаще всего теряют, потому как до последнего не могут выяснить группу. Меняется постоянно, как хочет. А всё просто. Такие люди вне категории. Им подойдёт любая. Прижившись, она сольётся с остальной средой. Вот и всё. А теперь представь: в крови есть крохотная частичка вампирского. Что будет с ней, если человека обратить? — Исчезнет? — предположила я, понимая, что не всё так просто и очевидно. — Как раз наоборот. Она останется. А вместе с ней и крупица жизни. Эта-то крупица и делает таких, как я, вампирами вне категории. Наше обращение по большей части происходит на энергетическом плане. Физически мы защищены. Иммунитет. Понимаешь? Кивнув, я принялась накручивать на палец подвернувшуюся под руку прядь. Ингрит говорила дальше: — Я могу иметь детей. Не боюсь серебра, люблю солнце. А еще, отложив способности, как бы прохожу через процесс быстрого, крайне болезненного превращения. И на день остаюсь самым простым человеком. Ем, пью, сплю. Такое нужно иногда делать. Хотя бы раз в год. — Улыбнулась каким-то своим мыслям. — Так что хоть в этом мне повезло. А я призадумалась. Сколько же, оказывается, нюансов и тонкостей в нашем запутанном мире! И вот что интересно: о чём пока не знаю я? *** Как известно, утро лучше начинать с одной из двух вещей: холодного душа или приятного сюрприза. Моё же всегда радует исключительно неприятными. Вот и сейчас, уверена (хоть и не помню), мне точно снилось нечто прекрасное. Почему? Да потому, что любой, даже самый жуткий кошмар покажется светлой сказкой на фоне Джанни, спокойно примостившегося у изголовья. — Привет, — пропел посетитель, засёкший мои нервные телодвижения. — Рада видеть вас, ваше величество, — неразборчиво пробурчала я, обнимая надёжную подушку. — Нравятся ли тебе новые условия проживания? Резко подняв голову, я злобно уставилась в ясные голубые глаза. — Птице всё равно, из чего сделана её клетка. Метал ли, платина. Сие не играет никакой роли. — Дорогая моя, — качнув головой, Джанни направил на меня указующий перст, – кто, прости, виновник твоего плена? Ты сама из своего упрямства вынуждаешь меня применять власть и силу. Что мешает побыть покорной девочкой? Вот интересно, он и сам уверен в истинности и правильности подобного бреда? Либо же это очередная игра на публику? — Теперь у нас такая философия? Заяц сам виновен в том, что, прежде чем умереть в пасти хищника, бегал по лесу? С его стороны было бы правильно поднять лапы с белым стягом в них? Таким макаром можно всё мироустройство с ног на голову поставить. Ты не находишь? — Кристина. — Поднявшись с места, мужчина нагло прилёг рядом, щекоча дыханием кончик моего носа. — Я не хочу на тебя давить. И, рассуждая о правильно-неправильно, мы всё равно каждый останемся при своём мнении. Так что слушай меня. — А можно внимать на расстоянии, ваше высокопревосходительство? — фыркнула я, уворачиваясь от бледного лика и очутившихся в чрезмерной близости уст малиновых. Как там в романах пишут? «Дивные лепестки мальвы, коснувшись которых она забыла, как дышать»? Соглашусь. Я тоже забыла. Только не дыхание, а ум, честь и совесть, а посему, откатившись в сторону, блаженно уставилась в потолок. О, боже, какой вид! Лепестки же предпочитаю вкушать исключительно в составе вкусного чая. Да. — Что ж. — Казалось, местный Казанова ничуть не был опечален неудачей, так что теперь снова подбирался, но на сей раз к незащищенным тылам. Пришлось прижать к стене во имя сохранности. Частную собственность руками не трогать! Иначе я эти самые руки лично поотгрызаю. Хотя нет. Кусать этого типа? Гадость какая. Отравлюсь ведь. — Можно поговорить и так, — тем временем продолжил Джанни. Теперь он нависал сверху, заглядывая в вырез. Чем бы его прикрыть? — Сейчас я дал тебе всё. — Всё, кроме свободы, — не преминула подправить я, натягивая одеяло до подбородка. — У. Тебя. Есть. Всё, — с нажимом повторил монарх, возвращаясь в сидячее положение. — Ты живёшь, не думая ни о чём. Всего-то пока не можешь покидать особняк. Но ведь это такая мелочь. Я одарил тебя, окружил заботой, выделил одну из своих стражей. Взамен прошу малости, а ты не можешь мне её дать. Точнее, не хочешь. Но я из щедрости оставляю за тобой выбор. Поднявшись, мужчина повернулся ко мне спиной и теперь говорил через плечо, бросая слова, как прохожий — кости бездомной собаке. — Как ты знаешь, я могу быть жестоким. Безжалостным, коварным. Ведь малышка Ингрит успела поведать свою душещипательную историю, так? Я промолчала. И так ведь знает, что успела. Лишь зубами скрипнула, почувствовав насмешку в этом неприятном мне голосе. — Так вот. У тебя есть варианты. Первое — ты добровольно станешь моей, и всё будет так же, как сейчас. Либо я добьюсь того же, но ты пожалеешь о каждом слове и о каждой минуте непокорности. Решать тебе, дорогая. Еще три дня — и я вернусь. А пока хорошего тебе утра. Кофе на столике в гостиной. Лишь расслышав звук захлопнувшейся двери, я без сил упала на подушки. Хотелось истерически рыдать, биться о стены, ища выход. Вот только я просто лежала. Где-то остывал завтрак, бежало время, мерно тикали часы, а я лежала, чувствуя, как по щекам катятся крупные слёзы и, прорисовав влажные дорожки, собираются в ямочке меж ключиц. Выплыла из бездны отчаянья лишь тогда, когда лба коснулись прохладные пальцы. — Это ты, Ингрит? — Я. — Тихо, с сочувствием. — Прости, что пришла только сейчас. Джанни приказал вас не беспокоить. — Не беспокоить, — эхом повторила я, не открывая всё еще мокрых глаз. — О чём вы говорили? — Да так. — Обессиленно, чуть слышно. Вздыхаю, и плечи дрожат, а я ничего не могу с этим поделать. — Сдалась бы ты ему, — произнесла Ингрит, шурша чем-то в руках. — Ведь не оставит. И правду говорит. Рано или поздно он своего добьётся. Только скольких жертв будет стоить твоё упрямство? — Не знаю. — Резко перейдя в сидячее положение, я покачнулась. — Не привыкла покоряться. Один раз сломалась во имя других. И больше не хочу так. — Как сломалась? Я пожала плечами. — Да… замуж вышла. По расчёту. Моя свобода в обмен на жизнь неплохого, по сути, человека. — Сложно. — Накрыв ладонями белый конверт, Ингрит опустила голову. — И чем закончилось? Фыркнув, я зажмурилась. — Ничем хорошим. Несколько минут девушка молчала. Водила пальцами по глянцевой бумаге, обдумывая что-то, а потом резко протянула принесённое мне. — Я не хочу тебя ломать. Но… Это сказали передать тебе. Посмотри. Посмотри и всё поймёшь сама. А я пойду. — И уже от двери совсем тихое, с печалью: — Прости. Раскрывая конверт, я не разумом — сердцем знала, что увижу, а посему лишь горше заплакала, когда одна за одной на белую простынь стали ложиться яркие фото. Эльвира расправляет покрывало на постели в школьной спальне. Эльвира за партой. Эльвира верхом. Эльвира в столовой. Эльвира. Эльвира. Эльвира. Записку, небрежно написанную на клочке бумаги, удалось прочесть лишь с третьего раза: «Жизнь твоей дочери в моих руках. Ангел смерти». Пелена слёз делала снимки размытыми, но до рези в глазах я всматривалась в них, единственные вести от дочери. И, перебирая осколки надежды, я поняла: для меня всё кончено. Через три дня я сдамся. А потом будь что будет. Но ты, Ангел смерти, никогда не доберёшься до неё, моего рыжеволосого солнца с небесно-голубыми глазами. Чего бы мне это ни стоило.