Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

В комнате было душно и жарко. Пламя в камине тихо потрескивало, отбрасывая танцующие блики на всё вокруг: крохотные декоративные столики, массивное ложе, пару кресел, картины в старинных рамах и, наконец, застывшего напротив монарха в чёрном, удовлетворённо щурящегося на меня сквозь стекло гладкого тёмно-красного бокала. Я сдалась четыре дня назад. Ровно через трое суток после того, как рухнули все мои надежды. И вот сейчас сидела на краю огромной постели, ссутулив плечи и укутавшись плащом распущенных волос. К моему удивлению, услышав надломленное, безразличное «твоя взяла», Джанни не стал спешить. Несколько дней ходил вокруг меня, как кот. Видимо, давал время. Потом пару раз вывозил в город: посидеть у Понте Веккьо или пройтись по вечерним улицам прекрасной зимней Флоренции. — Я не хочу, чтобы для тебя это стало насилием, — улыбался мужчина, предвосхищая любые мои вопросы. Я лишь пожимала плечами. Физически — нет. А морально… Вот только что ему до моей души, если та рыдает в теле, отданном на милость этому бесчувственному вампиру? Сегодня же, наконец, Джанни решился. Меня, как куклу, нарядили в присланное им же одеяние, а потом под белы рученьки доставили сюда, в святая святых — покои его величества, Джанни Эдриана Гамильтон. Я не противилась ничему. Марионеткой следовала приказам, тихой, молчаливой тенью застывала, где велят, лишь для того, чтобы переместиться в иное место, а потом снова и снова. Казалось, будто бы, сломавшись, я превратилась в апатичную игрушку. Безразличие к собственной судьбе пугало даже меня саму, но оно же оставалось последней защитой, пусть и несколько вяловатой. Чёрное кружевное бельё кололось, причиняя массу неудобств, а чулки с подвязками и туфли на высоком каблуке взяли на себя роль орудия пыток. Я спокойно сносила и это. Даже, кажется, не краснела, когда взгляд голубых глаз вдумчиво изучал всё, ему столь любезно предоставленное. В воздухе витал аромат терпковатого мужского парфюма и свежей крови, отчего дышать становилось еще сложнее. — Ну вот всё для нас и решилось. — Поднявшись из кресла, Джанни сел рядом со мной. – Рад, что ты наконец сделала правильный выбор. Я снова промолчала. Лишь продолжила крутить в пальцах ножку фужера, на дне которого плескалось тёмно-красное вино. Пусть его я пила лишь из вежливости, но жара с алкоголем быстро сделали своё коварное дело. Меня изрядно штормило и мутило, а пляшущие в камине искры складывались в какие-то совсем уж непристойные картинки. Вот только опьянению я была рада. Завтра поутру ночь превратится в нечто, состоящее из бессвязных, туманных отрывков. Конечно, умом я буду осознавать происшедшее, но память смешается и не сможет раз за разом угнетать прокруткой добровольного насилия. Поняв, что тишина грозит затянуться до утра, монарх перешел к активным действиям, щекоча изгиб шеи моим же локоном. Вот он думает, я сейчас голову потеряю и сама на него с поцелуями наброшусь? Хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи, но я продолжила сидеть. Молча, бесстрастно, равнодушно. Ладонь, большая и прохладная, легла на плечо, поползла по руке, играя с кружевной бретелькой. Я продолжала изображать скульптуру. — Нет. Так не пойдёт, — заключил наконец Джанни, отодвигаясь в сторону. Медленно повернув голову, я сощурила глаза. — Чего же ты хочешь? — Ты согласилась быть со мной. — Снова взял своё пойло мужчина. — И вот я здесь. — Не меняя отстранённого выражения на лице. — С тем же успехом я бы мог заказать резиновую куклу. — Так что мешает? Поднявшись, мужчина присел передо мной. Кончики пальцев стали изучать узор на чёрном чулке с тёмно-алой подвязкой. — Ты. Не забыла еще, почему оказалась здесь и сейчас? — Забудешь с тобой, — фыркнула я, глядя сверху вниз на спокойное лицо. — Так вот, я хочу действий. — И нагло так раскинулся на постели. — Или малыш Хетфилд тебя так ничему и не научил? — Ехидно так, с издёвкой. — Давай же. Я жду. Одним движением влив в себя остатки вина, показавшегося неприятно-кислым, я опустила фужер на прозрачное стекло круглой столешницы. В душе вскипала адская смесь из ярости и алкоголя — первые эмоции за минувшее время. Действий он хочет? Пусть радуется! Я тоже! Вот, к примеру, кастрацию мечтаю провести или подушкой придушить! Вот только я прекрасно осознавала: неверная мысль — и заплатит кто-то другой, а посему, гибко поднявшись, изящно отбросила волну тёмных волос. Зрелищно, откровенно. Бюстгальтер упал на ковёр. Стало тошно до невероятности. Господи, как же противно, как нереально стыдно. А по щекам, смывая умело сделанный макияж, катятся слёзы. И пусть. Пусть. Пусть видит! Мне всё равно. Лучше бы сам сделал то, что намеревался. Но нет, лёжа в расслабленной позе, он с одобрением прищелкивает языком, ожидая продолжения. И нет большего унижения. Большей пытки. Хочется обнять себя за плечи, спрятаться, исчезнуть. Лицо горит, ладони дрожат, а голова… голова кружится ужасно. Ещё немного — и упаду на высоченных шпильках. Эх, разбаловалась со способностями, беззастенчиво облегчая свой вес. Но здесь нужно держаться. Скоро. Совсем скоро всё это закончится. Только потерпеть. Пройти, справиться. Склонившись, оперлась ногой о край постели. Так, хорошо. Что дальше? Может, так до утра постоять? Поза вроде устойчивая? Но меня резко дёрнули за плечи. Вскрикнув, я всем весом припечатала самодовольно усмехающегося мужчину и тут же инстинктивно задергалась, пытаясь вывернуться. Не вышло. Вместо этого меня, как котёнка, бросили спиной вперёд, впечатав в мягкий матрац. И вот теперь я лежу, затравленно глядя на надвигающегося сверху хищника, а в голове бьётся и бьётся отчаянная мольба: «Господи, я не хочу! Господи, пускай это прекратится! О Господи, нет!» *** Школа «The knowledge Chalice» меня не впечатлила. Впрочем, точно так же, как не впечатлило бы любое другое учебное заведение. Всё те же преклоняющиеся пред своей легендой стражи, галдящие дети, хватающиеся за головы учителя… в общем, ничего интересного. А вот рыжеволосая Эльвира оказалась куда более занимательным объектом. Несколько дней я исправно следил за девочкой, делая фотографии самой обыкновенной жизни, и всё больше осознавал: передать снимки из рук в руки, говоря то, что должен сказать, у меня не хватит ни сил, ни мужества. Записку писал не глядя. Наверное, из-за этого буквы вышли корявыми, больше походя на отпечатки птичьих лап. Может, не сумеет разобрать? Хотя чего это я? Врачи и того хуже царапают, но ничего, люди как-то понимают. И лишь Джанни цвёл майской розой, спокойно наблюдая за тем, как падает выстроенная защита и хрупкая, обнаженная душа ломается, не выдержав жестокого удара. Она вынесла всё. На моей памяти даже вампиры сдавались раньше. Но Кристина боролась из последних сил, не щадя себя, предпочтя прекратить сопротивление лишь в тот момент, когда поняла: теперь от неё зависит жизнь другого человека. За прошедшие дни она разительно изменилась. Озорные огоньки, бывшие в зелёных глазах даже в самые трудные моменты, исчезли. Лицо закаменело, осунулось, под глазами залегли тени. Сопровождая Джанни в привате, я наблюдал за ней, жертвой чужих амбиций и непомерного жестокосердия. Ей же, казалось, всё было глубоко безразлично. И это, пожалуй, пугало меня больше всего. Сегодня же за обедом Джанни поделился планами, улыбаясь уголками губ. Я лишь вздохнул. Понятно: быть в кольце охраны, в комнату не соваться. Вот только переживёт ли Кристина эту ночь? Ветер трепал волосы, ударял в глаза и всячески пытался дезориентировать. Старательно игнорируя природную стихию, я молча смотрел в ночную тьму. Отчего-то хотелось нарушить приказ, узнать, что сейчас там, за наглухо запертыми дверями. Но я стоял, натянув на лицо отстранённую маску жестокого стража. Рядом прохаживалась Ингрит. Периодически я брал девушку с собой на дежурство. Не из желания обучить чему-то. Просто, несмотря ни на что, мне было её жаль. За минувшее время мы даже, казалось, подружились. Конечно, настолько, насколько это было возможно с нашей долгой предысторией. Ведь именно я держал её мать, пока насильно оставленная в сознании девочка металась в агонии долгого обращения. — Почему нервничаешь? — подал голос наконец я, поймав подопечную за крохотную прохладную ладонь. — Не важно, — отмахнулась та. — Инструктору всегда нужно говорить правду. — Правду, говоришь? — выдохнула девушка, устремляя на меня цепкий взгляд. — Я ненавижу Джанни. И после того, что ты мне отдал, после того, как моими руками сломал Кристину, чувство это переметнулось на тебя! Это подло — делать грязную работу чужими руками, Илларион! — Не тебе учить меня, — процедил сквозь стиснутые зубы, склоняясь к перекошенному гневом лицу. — Как скажете, инструктор! — выпалила Ингрит, и слова ударили хлёсткой пощечиной. И ведь не могу сказать, не могу объяснить, что самому просто не достало смелости, что действительно трусливо прикрылся хрупкими девичьими плечами. Не поверит же. А потому продолжу играть бесчувственную скотину. Что поделать. Это — моя роль. И… я давно к ней привык. — Возвращайся к работе, Ингрит! И ни слова больше! Сверкнув глазами напоследок, девушка резко развернулась на пятках, чтобы, накинув невидимость, слиться с ночью. Я же закрыл глаза, переходя на энергетическое зрение и сканируя всё вокруг: перемещения ярких точек в особняке, движение других огоньков вдоль периметра, город вдалеке… и подозрительно слаженный клин летящих вампиров на горизонте.