Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Я родился в предместьях Парижа. Города, навсегда оставшегося для меня тихой гаванью романтики и невинных детских воспоминаний, которых было так мало. В семьях стражей детей отдают в школу очень рано. Три года — и начинается долгое сложное обучение, полное предательства, насмешек, несмелых шагов и первых, дурманяще-сладких побед. Призвание мне досталось чрезмерно сильное. Порой отец говорил, что я превзойду его вскоре. Впрочем, так оно и вышло. Вот только много, много позже. Сначала же мне предстояло пройти три курса обучения с разным количеством ступеней, в сумме дающих ровно пятьдесят лет. Просто было не всегда, но я сумел стать выдающимся стражем. Илларион Диметрий Фабиан, потомок первого стража, я действительно оправдал своё имя. И получил символ могущества, и стал легендой. Лучшим среди своих. Мне поклонялись. Меня ненавидели, боялись и любили. Я же просто и банально стал жертвой чьих-то амбиций. Уж не знаю, как и когда это произошло, не ведаю, кто мог сотворить то, что со мною сделали, но никогда не прощу человека, вырвавшего из моей памяти самых дорогих людей: отца, сестру, брата. Вернув себе утраченную память, я словно бы переродился, стал настоящим, действительно живым, но тем не менее ощущал себя скверно. Казалось, будто бы минувшие годы принадлежали другому человеку. Не мне, никак не мне. И в тот день, когда всё встало на круги своя, я словно бы заново учился воспринимать действительность через призму возвратившихся познаний и опыта, через незамутнённую личность настоящего Иллариона, который, оказывается, умел любить. И страдать умел тоже. Проклятые Хетфилды. Точнее, нет. Даже не так. Если бы не то памятное нападение, унёсшее жизнь моего объекта, я бы никогда не стал собой. Вот только, обретя отца, я потерял его, так и не успев поговорить. Нас застали в момент обоюдной слабости. А потом я просто смотрел на то, как дорогой человек уходит. И он смотрел, изумляясь, пытаясь дотянуться до изуродованного, ужасающего лица своей гордости, своего сына. А потом, в предсмертной агонии отец сделал то единственное, на что был способен: вложил в меня собственный дар, которого с рождения мне так не хватало. Следующие три дня я провёл будто бы в трансе. Все неожиданно пришедшие ко мне изменения напрочь выбили почву из-под ног. Слишком много всего для одной ночи. Смерть отца, возвращение памяти, провал, сражения… и тот факт, что с этого дня серебро мне не страшно, — всё это доходило словно бы из тумана, а посему я даже не сразу почувствовал происходящее с собственным телом. А последний подарок отца делал своё благотворное дело, восстанавливая физическое состояние нового владельца. И, однажды утром заметив собственное отражение, я замер, не веря глазам. Утраченное вернулось. Молодой, полный сил вампир смотрел с отражающей поверхности, навсегда сменив того полуссохшегося старца, на которого я походил совсем недавно. Отпечаток смерти, оставленный мне ранением, испарился. И наконец я стал самим собой. Остаток зимы дался непросто. Приходилось разгребать не только кашу в собственной голове, но и массу проблем, связанных со смертью монарха. Лишь в начале марта удалось мне вырваться из пут бесконечной бумажной волокиты. Неисполненная клятва сковывала, призвание требовало сделать то, что должен. А мне делать это ой как не хотелось. Странным казался последний приказ Джанни. Вот только, несмотря ни на что, я обязан был его исполнить. Минувшие события изменили Кристину. Став мудрее, она уже совсем по-иному оценивала окружающую действительность. И, казалось, начала ценить себя. Последнее проявлялось в том, что девушка практически перестала пропускать охоты, даже щиты более-менее держала, постоянно ожидая чего-то худшего. Я же просто следил за её жизнью. Выжидал того момента, когда Кристина окончательно расслабится, поверит: всё закончилось. Вот тогда-то удар окажется наиболее сокрушительным. И изо дня в день я стану изматывать её, томить, мучить. Отныне в этом моё призвание. Я стану её личным ангелом, держась рядом. Я стану ангелом её бесконечного ада. *** Немая сцена длилась несколько секунд. Во все глаза смотрела я на представшего предо мною вампира и всё больше понимала: это начало моего конца. — Здравствуй, — ответила наконец, отступая назад. Растянув губы в полуулыбке, Илларион приблизился, снова восстановив расстояние между нами. — Узнала-таки? Тупо кивнув, я зажмурилась. А как не узнать эти пронизывающие глаза, столь же глубокие и манящие, как весеннее небо? Как не приметить прекрасное спортивное тело? И, наконец, как не изумиться, видя пред собою абсолютно новую, непостижимую картину? Куда, куда делась сморщенная желтоватая шкурка яблочка? Или то была просто устрашающая маска, морок, созданный исключительно для меня? — Что тебе нужно? — вымолвила наконец, отойдя от культурного шока. — Я не Джанни, — тихо, с угрозой, — церемониться с тобой не стану. И играть тоже. Помнишь, что я говорил об изумительной фантазии? Так вот, вы с твоим бывшим совершили непоправимую ошибку, за которую рано или поздно придётся очень дорого заплатить. С этого дня я стану твоей тенью, Кристина. Живи, радуйся, работай и знай: я всегда рядом. Ты и все, кто тебе дорог, в моих руках. Можешь бежать — я побегу с тобой. Можешь оставаться — я знаю всё. Но лишь покончить с жизнью я тебе не дам. А сейчас иди, куда шла. В общем-то, у меня всё. Приятного вечера, дорогая. А потом он исчез. Просто бросился куда-то в темноту, слившись с ночью. И лишь я стояла, безучастно глядя вдаль. *** С того дня жизнь потеряла всякую прелесть. И, наверное, вы сможете меня понять. Ибо что чувствует преступник, осознающий: рано или поздно его схватят, на след вышли? То, как скоро нагрянет возмездие, — это лишь вопрос времени. Вот время и текло сквозь пальцы. Почти каждый вечер Илларион приходил. Иногда сидел, молча глядя на то, как я пытаюсь разобрать ноты или написать пару дельных строк, порой передавал фото Эльвиры, мамы или даже пеструшки Джен. Но самыми страшными были дни, когда страж решался пообщаться. Хотя беседы наши чаще всего были монологами. Рассказав мне о правосудии и том, что делают с убийцами монархов, мой личный кошмар наяву испарялся. А я снова шарахалась от каждой тени и плакала по ночам, обнимая подушку. Любимые фрукты казались безвкусной бумагой, шутки группы раздражали, и даже сдерживать охотницу теперь было трудно. Болтая с Вир, я то и дело ощущала, что по щекам сползают одинокие слезы, и день за днём тихо скатывалась в пучину беспросветной паранойи. Оставив аромат сирени и ландышей, промелькнула весна. Событие это осталось практически незамеченным. И, кабы не тот факт, что второго июня мне неожиданно стукнуло двадцать два, я бы и вовсе забыла думать об отсчёте однообразных дней. Прекрасно понимая тактику, которую применял страж, я тем не менее ломалась под её напором. Именно такую стратегию любили использовать армии завоевателей в древние времена. Вырезав город, они нарочно оставляли живых. Испуганные счастливчики разносили страшную весть по близлежащим поселениям. Изнемогая от ужаса пред неминуемым, горожане в конце концов сами сдавались, утомившись раньше, чем нападение докатится до них. И в этой психологической схватке редко удавалось остаться в выигрыше. За что же ты так ненавидишь меня, ангел смерти? Господи, за что?.. *** — Благ тебе земных и неземных, Кристина! — горланил народ, поднимая пенящиеся бокалы. — Любви крепкой, жизни долгой!.. И так далее и тому подобное. Честно скажу, поздравления пролетали мимо ушей сидящей в центральном кресле именинницы. Тупо глядя в противоположную стену, я ожидала того момента, когда гости — друзья, масса родственников и иже с ними — разойдутся по домам, оставив мою истерзанную персону наедине с собой и личными переживаниями. А люди радовались жизни, глядя на старательно поддерживаемую иллюзию милой улыбки, созданную ради их блага. Тихо играла музыка, пахло апельсинами и хорошим шампанским. Мне же было всё равно. Запугав меня до полубезумного состояния, Илларион сделал своё дело. Жизнь теперь была не мила. А еще ужасно, непереносимо, невероятно сильно раскалывалась украшенная умело завитыми кудрями голова. И люди пугали. И друзья. И я сама тоже. Даже Вир я почти перестала забирать домой. Казалось, что за каменными стенами чаши знаний девочке безопаснее. Казалось, там он её не найдёт. Хотя я знала, что, если этому человеку будет нужно, он сумеет всё. И от осознания этого было жутко. Кто я? Загнанное животное, что дрожит, не решаясь высунуть нос из тёмной норы? Ожидающий смерти преступник? Нет. Но тем не менее нет уже во мне той силы, что помогала держаться там, в особняке. — С тобой всё хорошо? — внезапно прозвучало из-за плеча. Обернувшись, я встретила взгляд внимательных серых глаз Уэлша. — Да, — соврала тихо, крутя в пальцах украшенную фруктами тарталетку, — я… я просто… задумалась? — Сейчас, может, и да, — кивнул мужчина, опускаясь на корточки подле кресла, — но вопрос имеет более общий характер. Что творится с тобой последние недели, Кристина? Сжав пальцы, я ощутила, как течёт по ладони сладкий крем пополам с давным-давно растаявшим желе. — Неважно, Картер. Подав мне салфетку, отобранную у замечтавшейся Лорен, страж качнул головой. — Важно. — Нет. — Соберёшься спорить снова? — Я… Я?.. — Задохнулась и всхлипнула, комкая остатки вкусности вместе с напрочь размокшей бумагой. — Я не могу подвергать вас этой опасности! Слова вышли слишком громкими, так что сидящие вблизи люди повернули головы. На лицах читалось откровенное недоумение. — Поговорим в другом месте, — сдёрнул меня с кресла Уэлш. Махнул рукой, будто бы извиняясь: — Нужно пошептаться с именинницей. Кто-то многозначительно кашлянул. Кажется, решили, что между нами что-то есть. Я лишь вздохнула. Пусть думают, что хотят. Когда меня подобное волновало?