Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

— А теперь ты расскажешь мне всё, — заявил Картер, стоило нам остаться наедине. Опустив плечи, я молча отвернулась к стене. — Мало тебе зимой досталось? — Мало, — абсолютно неожиданно рассмеялся страж. — Бывало хуже. И, знаешь ли, я всё равно сунусь в твои дела. Другой вопрос в том, придётся ли мне следить, вынюхивать и изображать Шерлока Холмса, или ты облегчишь задачу своего, надеюсь, друга, поведав здесь и сейчас о том, что снова вмешивается в вашу с дочерью жизнь. Зябко поёжившись, я обняла себя руками, словно бы пытаясь защититься от всего мира, неожиданно превратившегося в злейшего врага. — Пожалуйста, не пытайся разговорить меня. Хочешь помочь — возвращайся к гостям и забудь наконец о благородных порывах. — Хорошо, — отступил собеседник. — Хорошо, Кристина. Только изволь, пожалуйста, отдать дочь мужу, ибо в одиночку ты её не убережешь. Всего на мгновение в душе поднялся протест. Как он может мне такое говорить? Да как он смеет! Но тут же проклятая паранойя напомнила о себе, и, вздохнув, я тихо опустила голову. — Не лезь. Я тебя умоляю, не лезь сюда! — То же ты говорила Джону. И чем закончилось? Аргумент, однако. Но как же страшно! Да и что я могу сказать? Что действительно виновна? Он, как страж, тоже будет обязан. Или нет? Не могу. Не знаю, что делать, что говорить и кому верить, в конце концов. — Кристина, — снова приблизился тем временем мужчина, — ты уже влезла в дела высших кругов. И теперь на кону стоит куда больше, чем твой человеческий разум способен понять. Я знал, что закончилось не всё. — Поэтому и остался? — Отчасти, — улыбнулся страж. — Скажи мне, тебе пришло письмо? Официальное обвинение в смерти монарха? — Нет, а?.. А могло? Я… то есть я не зря боюсь? — Тотчас напряглась я, добела затеребила пальцами край платья. — Как сказать. Сомневаюсь, но всякое возможно. — Сжал ремень пальцами Уэлш. — Косвенно ты не виновна, да и поднимать это дело слишком хлопотно. Начнут тянуть ниточку, а получат запутанную сеть тёмных делишек своего сюзерена. Никто на такое не пойдёт. А вот мстить тихонько — это запросто. Хотя, знаешь, я глубоко сомневаюсь в том, что найдутся желающие. Не один зуб на Джанни точился. Сказать по чести, почти каждый мечтал сделать то, что совершила Ингрит. — Но виновной отчего-то, как всегда, осталась я. Вздох получился тихим, безнадёжным и отчаянным. Плечи невольно ссутулились. Вся тяжесть минувшего навалилась скалой. Даже дышать стало трудно. — Кристина. — Мягко обняв, собеседник легко прислонил мою голову к груди. — Я хочу просто помочь тебе. Вот скажи, ребёнок, который не говорит родителям, что возле дома ходил какой-то подозрительный дядя, поступает правильно? - И, дождавшись отрицания с моей стороны, продолжил: — Вот так и с тобой. Человеку не всегда по силам справляться одному. Для таких моментов существуют друзья. И, раз уж ты не одна, а тем паче отвечаешь за дочь, ты прежде всего должна заботиться о своей и её безопасности, не отвергая поддержку, помощь и любые другие средства. — Хорошо. — Отстранившись, я украдкой смахнула со щек непрошеные капли. — Хорошо, я расскажу тебе всё, Картер. *** А в начале лета меня начала одолевать беспросветная скука. Хотя могло ли быть иначе? Я ведь страж, но никак не маньяк, не преследователь какой. Я должен созидать, оберегать, хранить, а вместо этого довожу и так сломавшуюся девушку, и занятие это не доставляет ровным счётом никакого удовольствия. Мало того, что я практически перестал вылезать из привата, так еще и призвание внутри выпустило коготки, требуя как можно быстрее покончить с этим делом и вернуться к чему-то куда более стоящему. Вот как с ним поспоришь? Может, добить Малахову из милосердия, что ли? Вот только рука не поднималась. Да и Джанни хотел, чтобы Кристина жила, а потому приходилось мне продолжать наносить визиты. И изо дня в день наблюдать за делом рук своих. Единственным развлечением стал Картер, хорошо знакомый по налётам страж, что вот уже неделю пытался меня достать и прибить по возможности. Вот только куда ему с его нынешним состоянием? Сидел бы тихонько в отставке, солдатиков перебирал, о былых подвигах думал. А он… эх… Неугомонный. Так и жили. Паровозиком. Я за Кристиной, Уэлш за мной. И всё по кругу, по кругу. Дошло до того, что от скуки я начал общаться с окружающими. Просто и нагло стал заявляться в гости, вливаясь в жизнь тронувшей меня чем-то Эльвиры. Картера это бесило, меня забавляло, и лишь Кристина плакала в подушку, получая фото того, как мы мило общаемся за столиком в кафе. К моей величайшей радости, девочка оказалась доверчивой и доброй, да и о том, кто я, не знала. Чем-то неуловимым это рыжее чудо напоминало мне покойную сестру. Может, взглядом на жизнь, открытым и всегда радостным? А может, солнечной улыбкой, которую не способны были затмить никакие ненастья? Лишь в кратких встречах с маленьким другом я находил некое отвлечение. Но ведь не могло так продолжаться вечно? Я же мужчина, человек, живой и нормальный. Мне мало этого. Я к подобному не привык. Вот примерно такие рассуждения и привели к тому судьбоносному событию, о котором я долго жалел и за которое позже благодарил судьбу. Но обо всём по порядку. *** Тот, кто никогда не жил в разных городах мира подолгу, никогда не сможет оценить всю их красоту, сравнивая места, времена года и, конечно же, достопримечательности. Вот, например, даже свалки везде разные. А уж трущобы, трущобы… Вот где можно действительно погрузиться в местный колорит, сравнив менталитет и привычки граждан различных стран. В Лондоне, к примеру, всё еще преобладает аристократическая вежливость. А вот в том же Нью-Йорке и советом, и делом помогут. У русских же на всё и всегда найдётся красное словцо. Да такое, от которого и вампир краской зальется. В общем, мечась по миру, собрала я всего понемногу. И родной речи, и приторной вежливости. Могу и послать красиво, и поблагодарить трёхэтажными. Так вот. Универсально. Да. Единственный человек, на которого талантов моих не хватает, — конечно же, Стивен Максвыл. Глядя в тёплые медово-карие глаза этого доброго доктора Айболита, я всегда забываю и о делах, и о проблемах. Как-то так получилось, что за минувшее время он стал не только моим энергетическим отцом, но и личным психологом, от простого общения с которым становилось легче. Вот Стивена как орудие массового спасения и использовал Уэлш, дабы вытащить меня из состояния дикой паранойи, в коем я захлёбывалась последние долгие недели. Сначала шло со скрипом. Шарахаясь от каждой тени, я не доверяла никому, как загнанный в ловушку зверь, но вскоре природа взяла своё. Та самая врождённая Кристина попросилась на волю, устав томиться взаперти. И внезапно я вздохнула полной грудью. Почувствовала себя человеком, что бежал, бежал, бежал от стаи диких волков, а потом вдруг осознал: незачем было так истязать себя, ведь он всегда мог просто позвать на помощь, и целая команда друзей тотчас защитила бы его от всех ненастий. Что могут сделать какие-то волки, если вокруг каменная стена, а сам ты бесстрашно смотришь в оскаленную пасть? Истина эта стучалась долго. Но ведь достучалась-таки. К концу третьей декады июня, правда, но и то достижение. Илларион же, словно бы ощутив перемены, стал еще чаще присылать снимки или появляться рядом, отвлекая и сбивая боевой настрой. Я злилась. Делал бы, что должен, а то кружит, кружит, как муха вокруг банки с вареньем. Эх, тапка на него нет. Так бы и прибила. Хотя бы за то, что продолжает доставать Вир. Уж я — ладно, переживу. А вот то, что дочь общается с тем, с кем не стоило бы… плохо. Очень плохо. И ведь уже даже разговаривала с дочерью. Так нет же. Добрая она у меня натура. И доверчивая. Чрезмерно. К сожалению. Провели военный совет. Повздыхали, поспорили — и с лёгкой руки Картера в светлую голову Вир пришла прекрасная идея: побольше узнать о самой обычной медицине. Время, проведённое в стенах больницы, должно было закалить восприятие девочки, еще больше укрепив умение контролировать строптивый дар, а новые идеи и мысли — отвлечь от ненужных знакомств. Практично, несложно и полезно, с какой стороны ни взгляни. Но и тут не обошлось без эксцессов. Всё-таки отпускать дочь самостоятельно я побаивалась, так что вместо одной рыжей девицы на голову бедного Стивена свалилось целых две. Голубоглазая и любопытная — одна штука, и зеленоглазая, активная до невозможности. К счастью, тоже в единственном экземпляре.