Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Не знаю, как описать то, что поднялось в душе, когда, медленно повернувшись, словно бы красуясь перед единственным зрителем, морок стража исчез, а Лорен абсолютно недоуменно уставилась в моё лицо. Что она там увидела? Узнавание ли? Или мою ненависть пополам с отвращением? А может, всё-таки сочувствие? Я молчала больше минуты. Просто теребила волосы. Затем, излишне сильно дёрнув себя за прядь, переключилась на край домашнего халата. Ткань скручивалась и мялась под нервно двигающимися пальцами, а в голове извивались, гнулись и путались проклятые мысли. Ребёнок — невинная душа. Невинная жизнь. Может ли он отвечать за грехи родителей? Но это ребёнок-человек. А кто поручится за дитя вампира? Кто? Кто поручится, сказав: из этого акулёнка никогда не вырастет кровожадная акула? Вот и ответ. Никто. Да и Лорен. Сама Лорен. Нужно ли ей это? Хочет ли она всю жизнь мучиться с подобным подарком от практически незнакомой личности? Последнее, наконец: случайность ли, что именно Лорен выбрал Фабиан, или всё-таки некий злобный умысел, постичь который я не смогу? — Кристина? — робко подала голос сидящая напротив девушка. — Что с тобой? Ты?.. Ты его знаешь? — Возвращайся домой, Лорен, — ответила тихо, не поднимая глаз, и собственный голос показался каким-то слишком сиплым. — Что значит «домой»? — выгнула бровь она. — Ты отказываешься помочь мне? Я сглотнула. Пальцы с еще большей силой принялись терзать несчастную ткань. — Более того, Лорен. Более того. — Что ты хочешь этим сказать? Поднявшись, гостья отошла к окну, но уходить не спешила. Снова повисло молчание. — Тебе лучше прервать беременность. Слова вышли слишком резкими, опустившись ударом тяжелого топора, и глаза солнечной Мейс на мгновение сверкнули, отчего охотница внутри подняла сонную голову. — Кто ты — богиня, высшее существо, — что можешь решать так просто? — заговорила Лорен, взяв себя в руки. — На каком основании ты имеешь право говорить такое? — Да на таком! — Я вскочила, ударив ладонью по столу. — На таком, что из акулят всегда вырастают акулы! А из таких монстров... — запнулась, не найдя слов, и снова рухнула на место, сложив руки на груди. — Поясни. Теперь девушка оперлась спиной о подоконник, сверля меня пристальным взглядом. — Сядь, Лорен, — произнесла я уже другим тоном, обессилено склоняя голову. — Сядь, и я расскажу тебе всё. *** Этим утром погода неожиданно изменилась. Совсем тонкое марево облачной дымки, укутавшее солнце полупрозрачной паранджой, постепенно сгустилось, и вовсе скрыв светило от любопытных, а подчас и голодных глаз. Подавленной и разбитой вылетала Лорен из окна моей квартиры. И я знала: утешение лично от меня девушка принимать не станет. По крайней мере, до тех пор, пока не изменю мнения о её ребёнке. Чего, к сожалению, не предвидится. Иногда лучшие побуждения толкают нас на отнюдь не хорошие поступки. Вот и я, выслушав обещание о том, что леди Мейс полетит прямиком домой, набрала номер Уэлша. Не хотелось предавать доверие девушки, но, пребывая в уверенности, что она мне еще потом спасибо скажет, я обзавелась твёрдым желанием во что бы то ни стало убедить бедняжку. Или, по крайней мере, проследить за тем, чтобы её родители приняли верное решение. А еще… А еще вытрясти душу, если она там, конечно, есть, из Ангела смерти. Только попадись мне, сволочь. Только попадись. Вот только мелькали дни, складываясь во вторую по счёту неделю, а инструктор Фабиан будто бы канул в небытие. Ни тебе настырных визитов, ни звонков, ни оставленных в почтовом ящике фотографий. Неужели раскаялся в содеянном? Или, наоборот, снова затаился, выжидая чего-то, ведомого лишь ему самому? В семействе Мейс тем временем царило уныние, сменившее собою длительным баталии. Мнения разделились, и даже мой рассказ об истинном лице отца, коего я живописала, насколько позволял богатый словарный запас, не убедил Синтию и Леону, твёрдо стоящих за то, чтобы не лишать Лорен счастья материнства. А вот Эрик сказал своё твёрдое, веское слово, — и Уэлш снова гонял Лорен по миру, ругаясь и рассказывая, что он-де не в той форме, чтоб девчонок, беременных к тому же, невесть где отлавливать. Дни продолжали лететь. Илларион же всё не появлялся. И, удивительное дело, я внезапно поняла, что в моём собственном настроении происходят странные перемены. Злость отступила. Теперь, выходя на улицу или глядя в окно, я то и дело ловила себя на мыслях: «Почему он исчез? Жив ли? Или я больше никогда не услышу грубого „Здравствуй, Малахова“ из-за спины?» Слава всевышнему, долго подобное не продлилось. Налетев запланированным вихрем, меня полностью увлекла подготовка дочери к школе. А тут еще — неслыханная радость, — вообразив себя необходимым элементом, в дела радостно включился выскочивший, как чёртик из табакерки, Алан, так что я стоически держалась против его неслыханного напора, повторяя себе, как мантру: «Только не в зубы, дорогая. Только не в зубы». А врезать хотелось. Ой как хотелось. К счастью бывшего, моя выдержка оказалась лучше его мозгов. Иначе я бы могла испытать крепость чьей-то челюсти. *** Осень коснулась дыханьем прохладно-ментоловым, В грудь ворвалась с ароматом увядших цветов… Листья рассыпала щедро, окрасив их золотом. В воздухе привкус полынный несказанных слов. Серое небо нависло над гладью озёрною. Мелкие капли пустили причудливо рябь. Осень прошла по дорожкам походкою гордою, И принялась на листве свой узор рисовать. Осень закружит, завертит нас в вальсе причудливом Вихрем безумным в сплетеньях дорожек с листвой. В жёлто-багряном венке, с золотистыми кудрями, Платьем шурша, побредёт и, зовя за собой, Что-то нашепчет дождём о своём одиночестве, Стае гусей на прощанье помашет рукой… Осень рисует, а после стирает всё дочиста, Ветром срывая с деревьев покров золотой. *** Так бывает всегда. Еще, казалось бы, термометры радуют отметкой +20°, а порой и того выше, народ красуется в футболках и шортах, но воздух меняется. Он первый вестник наступающей осени. Вот так, выйдя однажды из дома и полной грудью вдохнув холодящий, как мятная салфетка, ветер, я внезапно ощутила: осень здесь. Невидимая, неслышимая, незаметная пока, она притаилась вокруг. И выжидает, выжидает, выжидает своего часа, как актёр, замерший за кулисами. Зрители не могут его обнаружить, но прекрасно осознают: там он, там. Отправив Вир в «Чашу знаний», я внезапно ощутила невероятное, щемящее одиночество. Чего-то не хватало. Может, ощущения постоянной ответственности, с которым я успела свыкнуться, как с родным? Или просто-напросто приключений, без которых жить не могу? Подняв взгляд к глубокому голубому небу, печально улыбнулась. «Где же ты, Ангел смерти?» — почти привычно проскочило в вольно бегущих мыслях. Вздохнула. Вот странное я существо. Пока ходил следом, мешая жить, была убить его готова, а сейчас… Скучаю ли? Переживаю? Да, чёрт побери, что за бред?! Хлопнув ладонью по бедру, словно бы желая прибить настырные эмоции, ускорила шаг, злясь то ли на себя, то ли на некстати пропавшего стража, и, внезапно вскрикнув, полетела носом в землю. «Надо было под ноги смотреть, бестолковая», — мелькнуло в голове, а потом к горлу подступила тошнота, в левой ноге что-то противно хрустнуло, забегали зайчики, и, чувствуя, что отключаюсь, я пылко поцеловала не знавший санитарии асфальт.