Госпожа Неудача. Жизненный Ребус

Удивительное дело — Новый год. Казалось бы, всякий раз одно и то же, и каждый взрослый человек знает: после праздника останутся недоеденный таз оливье, похмельные лица, абсолютно неразгребаемые горы грязной посуды и пустые кошельки, вот только, словно дети, мы всегда с нетерпением ждём наступления заветной ночи. Быть может, там, в глубинах наших душ, вечно живёт невероятно стойкая, как первый подснежник, вера в чудо? Чем меньше страниц календаря оставалось на стене, тем большее ощущение приближающегося волшебства витало в искристом зимнем воздухе. Витрины магазинов, улицы и дома приобретали всё более праздничный вид, и даже я как-то незаметно для себя начала не ходить — летать, как лёгкая снежинка, завлечённая подготовкой к чудесной полуночи, которая обязательно подарит что-то невероятное. Вот только пришел и ушел праздник, мелькнув яркой вспышкой фейерверка, а ничего, совсем ничего не изменилось. И, как всегда бывает, в сердце поселилась обида. Как так? Почему так? Я же ждала! Неужели не заслужила? Впрочем, чувство это истаяло столь же мимолётно, как и лондонский снег. Москву же накрыло метелью, а мою маму — хандрой. В середине января, почти на Старый Новый год, хоронили Анатолия. С того дня, когда папа ушел из дома, я всегда жила мыслью, что рано или поздно, так или иначе он вернётся. Вот только так же, как в случае с Новым годом, мечты эти оказались детскими и наивными. Ночью метель разыгралась не на шутку, зато к утру небо расчистилось, будто бы осознавая: так нужно. Село, родное, любимое, изученное до последнего деревца, стояло, обряженное в белое. Саван. Прекрасный, сверкающий под холодным зимним солнцем, искрился он вокруг. И тишина накрыла двор. Люди собрались в стороне — тёмным пятном на фоне слепящей белизны. Кто-то тихо плакал, отвернув покрасневшее на морозе лицо, кто-то просто смотрел в торжественное, словно бы нарочно отполированное кем-то свыше небо. Лишь я застыла у гроба, последнего пристанища для дорогого мне человека. Годы беспросветного пьянства не сделали Анатолия краше, так что теперь его желтовато-бледное лицо смотрелось действительно жалко. И от этого еще более далёкими становились воспоминания. Вот я, девчонка еще, влезаю к отцу на колени. «Скучала, дочка?» — спрашивает он в растрёпанные волосы и, подняв сильную ладонь, легонько щипает нежную кожу щеки. И, смеясь, я обнимаю его за шею. Говорю что-то, улыбаясь. Мой отец — самый лучший. А вот другая картинка: папа приходит домой совсем поздно. Они с мамой кричат в гостиной, а я, прижавшись ухом к косяку, тихонько плачу. «Кристина?» — вдруг доносится до меня, и, вынырнув из пучины детского горя, я бросаюсь на постель, а в комнату уже входят родители вместе с тяжелым, удушливым запахом стойкого перегара. «Ты нас совсем не любишь?» — спрашиваю у опустившегося на край кровати папы. «Люблю», — отвечает он устало. Ладонь, тяжелая и горячая, опускается на детскую головку. «Тогда почему заставляешь плакать?» Слова выходят слишком взрослыми. Анатолий будто бы чувствует: из-за него дочь выросла раньше. «Дочка, — говорит он хрипло, и голос подводит, так что приходится повторить: — дочка…» В тот вечер отец обещал, что исправится. И это действительно было так. Вот только, к сожалению, ненадолго. И вот я стою у гроба, а ветер подхватывает лёгкие снежинки. Они оседают на ресницах, путаются в волосах и, тихо умирая, срываются вниз холодными каплями. Может, их смерть спрячет мои слёзы? Словно кукла, я медленно склонилась к отцу, желая запомнить его таким, каким он был, вот только удушливый запах смерти, недоступный пока простым людям, запах, зарождающийся на энергетическом плане, ударил в нос, и я закашлялась, прикрыв рот ладонью. Снова воспоминания. «Ты же нас не бросишь, папа?» И надёжные, как скала, объятия. «Никогда, малышка, никогда». Распахнув глаза, я медленно отвернулась. Сильные руки, маленькие подарки из дальних поездок, неуклюжие попытки подать дочке завтрак и маленький белый шрам — этого не будет? Папа, скажи, неужели этого больше не будет?.. *** Я отходила несколько дней. Дом, в котором Анатолий не появлялся давно, казалось, опустел лишь сейчас. Словно мёртвая, ходила я по комнатам, прикасаясь к вещам, оставшимся как память: мишкам, зайчикам, паре оберегов. Всё это твои подарки. Твои… Но почему же мы начинаем ценить лишь тогда, когда теряем? Маме же, казалось, было еще хуже. У неё пропал аппетит, и даже любимая корова порой оказывалась забытой. Жить без отца мы научились давно. Без надежды же было куда сложнее. *** Первого февраля нервы сдали. Решив, что так продолжаться не может, я развила бурную деятельность: перепоручила Зорьку вместе с остальной живностью соседям, навела порядок в доме, где после похорон жила, и, побросав вещички, сорвалась в Москву. — Не хочу, — слабо отпиралась мама, цепляясь за предлоги остаться дома. Я лишь наигранно улыбнулась. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А ты тонешь, мам. *** В мегаполисе дело пошло на лад. Сначала нехотя, через силу, мама согласилась выходить в парк, а еще через три дня тяжелой артиллерией примчался освободившийся Джон. Вот тогда-то я и ощутила себя лишней. Никогда не думала, что дядя — такой талант. Оказалось, зря. Зима дико ярилась, пытаясь замести Москву по купола церквей, а в моей семье начинал воцаряться долгожданный покой. Слишком чудесный для того, чтобы оказаться реальным. *** Письмо я обнаружила в почтовом ящике. Простой с виду конверт, не набитый ничем, кроме пары листов либо открытки. Вот только стоило взять почту в руки, как по телу прошла волна тепла. Настроенный на меня счит — любимые игрушки вампиров. Вампиры. О Господи, только не это. Плотную бумагу разрывала второпях, из-за чего содержимое просыпалось на пёстрый ковёр. Неделю назад закончился данный нам с мужем на примирение год. Только в депрессии я перестала отсчитывать даты. И вот, пожалуйста, сжимаю в руках расплату за ошибку — приговор, вынесенный без меня. Бросившись к сумочке, оставшейся где-то в прихожей, я набрала набивший оскомину номер. Долго ждать не пришлось. — Hello, — раздалось из мембраны, и, вздохнув, я переключилась на английский. — Какого чёрта, Алан? — Тихо, на грани сдерживаемой ярости. — Я тоже рад тебе, солнце, — невозмутимо ответствовал бывший супруг, — я так понимаю, ты получила моё письмо? Быстро вернувшись к оставленным бумагам, я медленно опустилась в старое кресло. — Ты не имел права. — Кристина, — голос супруга оставался столь же тихим и спокойным, — пообщайся с Лариным, если хочешь. Знаю, конечно, где-то я переборщил, но ведь это ради твоего же блага. Хлопнув ладонью по столу, я вскочила. — Какого блага, Алан?! Ты воспользовался моим стрессом! — Воспользовался. — Судя по звукам, на том конце провода обедали. — Стресс — достаточный повод. Смерть отца, депрессия… ты бы не смогла принять верное решение. Суд дал тебе реабилитационный период — полгода, а затем еще двенадцать месяцев, за которые я постараюсь вернуть то, что было между нами.