Мертвый эфир

      Рельса под вагонеткой тихонько свистела, напевала своеобразную музыку пути, которая, как ни странно, успокаивала. Удивительным образом вагонетка казалась местом отдыха и безопасности — единственным за последнее время. Было ли это связано с малым пространством, из-за которого приходилось сидеть ближе друг к другу, или с толщиной бронированных стен металлического короба? Кто знает.       Спустя десять минут пути Марико отложила дневник Сорено на жесткое сиденье вагонетки и, потерев соловые глаза, немного неловко уронила голову на плечо неизменно сидевшего рядом Самсона. Редкое проявление эмпатии к нему капитана… В другое время пилоту было бы приятно стать опорой для девушки, к которой он испытывал вполне однозначные чувства, однако сейчас он ощущал по большей части лишь беспокойство и отголоски чужой усталости. Миллер прикрыла глаза и в скором времени задремала, ненадолго прекращая мысленный поиск ответов на тревожащие ее вопросы. Самсон и Шуко молча слушали свист монорельса, думая каждый о своем.       …Юная Марико, каждый раз с беспокойством вскидывающая голову при звуке чужих шагов, сидит в пустом больничном коридоре. Время уже позднее, за окнами поблескивают ночные огни; увы, раньше прилететь ей не удалось — пять часов назад она сдала свой последний экзамен в «Кей Кей», престижном космическом колледже Нового Токио, после чего рванула сюда — повидаться с Нани. Родители и родственники уже были здесь днем, только она, Марико, задержалась…       Двери палаты с шипением расходятся в стороны, выпуская в коридор усталую медсестру, которая хотела бы уйти, но девушка успевает ее перехватить. Медсестра объясняет, что проходить к Нани нельзя — болезнь может быть заразна; посетительница может лишь посмотреть на нее через маленькое окошко. В узком зеленоватом прямоугольнике выпускница «Кей Кей» видит свою младшую сестренку, лежащую на белой казенной кровати, опутанную трубками, бледную и исхудавшую. Тонкие руки лежат поверх одеяла; ногти на них темные, почти черные — как и уголки сухих губ замученного болезнью ребенка.       Марико тихонько стучит в стекло, но Нани не реагирует на звук. Она стучит громче. Еще громче. Из палаты слышится участившийся писк приборов, начинает мигать какая-то лампочка, костлявая грудь Нани начинает ходить ходуном. Паника вдруг накрывает девушку с головой — это она сделала? Она начинает кричать, звать попеременно то сестру, то врачей. С ее сестрой что-то происходит, ну же, скорее! Внезапно Нани дернулась и села в кровати — но так, словно это было не ее действие, а что-то иное, чуждое управляло ею, словно марионеткой; с уголков губ девочки медленно, словно густой соус, потекли толстые струи черно-красной крови. Марико застыла, в ужасе глядя за тем, как маслянистые капли срываются с подбородка и падают, впитываются в белое покрывало.       Дыхание девушки перехватило, словно в груди застряла острая кость, перебившая ход воздуха к легким; в эту секунду глаза больной распахнулись, огромные, чужие — налитые доверху той же самой черно-красной кровью; словно переполнив глазные яблоки, она брызнула из них, орошая крупными каплями все вокруг.       — Х-х-хэ! — словно вынырнув с большой глубины, Марико глубоко и шумно вдохнула воздух, разом распахивая глаза и рот. Судорога прошибла очнувшееся от жуткого сна тело — так внезапно и резко, что до этого сидевший рядом Самсон испугался и подскочил вместе с ней. — Что такое? — синие глаза пилота впились взглядом в полное непонимания и ужаса лицо капитана, хватающей ртом воздух. Спустя полминуты во взгляде ее появилась осмысленность: она поняла, что все произошедшее было только дурным сном. — Н-ничего… ч-черт. Приснится же такое, — переводя дух, она утерла тыльной стороной кисти покрытый холодной испариной лоб. Только сейчас Марико заметила, что вагонетка остановилась — похоже, конец пути совпал с финалом ее жуткого сна. — Вы точно в норме? — Шуко не меньше, чем Самсон, испугался внезапного пробуждения капитана. Уфнув и утвердительно кивнув мужчинам, она огляделась по сторонам, забрала с сидения планшет и, сняв с пояса оружие, на все еще немного ватных ногах подошла к двери вагонетки.       Дверь медленно отъехала в сторону, открывая взглядам новоприбывших пустую площадку перед медицинской палубой, на которой одиноко валялись бумажки и какой-то мелкий мусор. Здесь не было никого живого, впрочем, как и на всем остальном корабле. Однако взвинченная после сна Марико не спешила убирать оружие обратно на пояс.       Типичный больничный запах был здесь до странного слаб — складывалось ощущение, что в борту «Тохинаки» некто соорудил некую огромную секретную форточку, через которую можно было бы проветрить целый отсек; похоже, кто-то это сделал, и вместе с пропахшим медикаментами, болезнями и смертью воздухом в космос сдуло и весь экипаж. Странная фантазия… Капитан Миллер тряхнула головой, мысленно возвращаясь к их основной задаче.       Необходимо найти корабельный отсек контроля жизнеобеспечения и произвести анализ состава воздуха, получить подтверждение или опровержение теории о токсичном газе; пока компьютер будет готовить отчет, они проверят палаты, поищут припасы и заглянут в морг. Если на «планетарном потрошителе» действительно случилось какое-нибудь отравление или заражение, то морозильная камера просто не может пустовать. При любой эпидемии всегда есть эти пресловутые "первые жертвы". Составив план, Марико в коротких фразах обрисовала напарникам их последовательность действий. Не высказавшие иных идей или же несогласия, мужчины включили фонари и шагнули вместе с девушкой в утопающий во тьме короткий коридор медпалубы.

***

      Маленькие электронные часы мягко мигали, показывая полутьме головного отсека «Аттики» цифры девятнадцать и восемь. Дерек, случайно переведший усталый взгляд от протоколов технического обслуживания на циферблат, отметил про себя, что по Земному времени уже вечер, и неодобрительно покачал головой. Шесть часов потраченного впустую времени… Угораздило же им попасться навстречу этой чертовой братской могиле!       В том, что на «Тохинаке», кроме них, нет ни единой живой души, Дерек не сомневался. Чутье, шестое чувство — называйте как хотите. В его жизни уже был случай, когда он остался один на один со смертью. Только он один — и миллиарды световых лет одиночества вокруг… От мимолетного воспоминания сердце как будто бы ускорило свой бег, и в проклятом фильтре снова стало тяжелей дышать. Скорее бы капитан уже разобралась с этим. Навряд ли все дело в том, что воздух корабля отравил газ, но снимать маску и лишний раз рисковать все же не стоит. Если не считать риском работу пилотом с неоперабельным пороком сердца…       С хвостовой части «Аттики» периодически доносился металлический грохот или скрежет, слышались недовольные интонации бубнежа Кэтрин Роу. Вечно недовольная женщина. Чем она живет, что ею движет? Станут ли такие беспокойные, конфликтные натуры, как она, частью единого целого? Церковь юнитологов учит, что все человечество станет единым, обретет просветление. Дерек провел сухой шершавой ладонью по своему лицу; в груди неприятно щемило. Быть может, совсем скоро он получит ответы на все свои вопросы.       Неожиданно в хвостовой части корабля раздался особенно громкий шум — такой, словно это отвалился целиком один из двигателей; почти сразу же раздался дикий, злобный вопль, за которым последовал топот и удары чего-то железного о бетон. Дерек занервничал, поднялся из кресла и решил выглянуть на палубу, узнать, что происходит. Звук мужского голоса, а после — болезненный вскрик заставили пилота поспешить. На посадочной площадке творилось что-то непонятное и жуткое: ящики, в которых некоторое время назад члены экипажа принесли к «Аттике» необходимые инструменты и детали, были разбиты, их содержимое, частью изломанное, валялось по всей округе; где-то в стороне приемки слышались те самые тяжелые удары чего-то железного и быстро удаляющийся топот. Из посадочной ямы послышался стон, чуть погодя — матерная брань «сквозь зубы».       Быстро подошедший к яме пилот увидел катающегося на спине и прижимающего к груди руку парня с палубы отгрузки — того самого, который в силу отсутствия военной подготовки все последнее время сидел на корабле то на своем привычном рабочем месте, то в инженерном блоке. Роди, кажется? У Дерека была неплохая память на имена; наверное, он единственный из управляющего состава помнил, как зовут младших сотрудников. Для последних — техников, стыковщиков, наводчиков — частая смена челноков в качестве мест работы всегда была привычным делом. Порой, когда дел было невпроворот, Дерек замечал уже только в конечной точке маршрута, что вылетали они одним составом, а возвращались — уже другим. — Ты в порядке? Выбраться сможешь? — низкий голос пилота глухим эхом разносился по пустому помещению. Сквозь стоны парень прошипел еще несколько ругательств, после чего с усилием перекатился на бок и встал на колени, затем — на ноги. — Эта больная — эта, Роу! — она совсем взбесилась! Сука! — в гневном голосе слышались слезы; укачивая явно деформированную руку — это было заметно даже через рукав рабочей робы техника — парень побрел вперед по склону ямы. Когда он взобрался достаточно высоко, наклонившийся вперед Дерек помог ему, взявшись за здоровое запястье. Кислородный фильтр рабочего остался валяться внизу, на дне ямы. — Как это произошло? — кивнув пострадавшему, чтобы тот следовал за ним, пилот быстрым шагом направился в сторону головы «Аттики»; Миллер как в воду глядела, оставляя ему пару аптечек. — Да она просто с катушек вдруг слетела, чего еще тут объяснять? Я сунулся в техничку, хотел сварочную лампу взять, все равно ведь заняться нечем было – дай, думаю, хоть дело сделаю полезное. Тут эта сумасшедшая выскакивает, начинает на меня орать, потом видит позади Полли, хватает осевой ключ и бросается на нее!       Заскочив на минуту в кабину и прихватив оттуда аптечку и, на всякий случай, свой «трофейный» армейский нож, Дерек быстро вернулся обратно к сидящему на уцелевшем после погрома ящике Роди. Звуки по ту сторону двери приемной затихли, во всем отсеке вновь повисла давящая, гнетущая тишина. Пилот присел перед пострадавшим и, велев тому задрать рукав, приготовился к осмотру пострадавшей конечности. В глубине души он тихо порадовался, что перелом закрытый, ибо вид крови со времен службы в армии и пары военных стычек, в которых участвовал, будил в нем неясные, нездоровые эмоции. — Как же ты оказался в яме? — спросил Дерек. Лечебный гель из аптечки ровно ложился на синюшное, уже начавшее отекать и раздуваться предплечье, принося страдающему парню видимое облегчение. — Ты ведь сказал, что Кэтрин набросилась на Полли, не на тебя..? Роди шмыгнул носом и вздохнул. Он выглядел явно моложе своих лет; крупные коричнево-рыжие веснушки и золотая серьга в ухе только добавляли ему инфантильности. Впрочем, грубоватые руки с мозолистой кожей и старыми шрамами выдавали и его возраст, и не самый легкий труд, которым парень занимался не первый год. — Ну я ведь видел, что Роу на нее несется, попытался остановить… Я тогда не подумал, что она взаправду сбрендила. Вот и получил ключом по руке, хорошо еще, что закрыться успел; от боли меня в сторону повело, оступился на этой херне, — он кивнул на разбросанные детали, — и свалился. Осторожно намотав на сломанное предплечье плотную медицинскую сетку и закрепив ее края, Дерек поднялся с корточек и огляделся по сторонам, постарался успокоиться. Мало им поломки, критического опоздания и тайн корабля-призрака, так теперь еще и половина команды покалечена или потеряна… если уже не мертва.       Пробубнив благодарность, Роди снялся с ящика и побрел к инженерному отсеку, слегка прихрамывая. — Нужно что-то придумать с дверью приемки, код поставить. Пока где-то там бродит эта сумасшедшая… Не хочу вздрагивать от каждого шороха. — Дельная мысль. Я пока свяжусь с капитаном, — Дерек проводил взглядом единственного сослуживца, оставшегося в отсеке порта, и во все нарастающем недоумении и беспокойстве провел широкой влажной ладонью по своей коротко стриженой голове. Он конечно знал, что Кэт — женщина жесткая, не вполне уравновешенная, но чтобы вот так бросаться на людей и осевым ключом ломать им руки… Все было похоже на какой-то сон, бред. И что делать теперь? Пытаться отыскать Полли, остановить Роу? А если девушка уже мертва, и свихнувшаяся инженер и его изобьет тяжелым металлическим инструментом? Нет, это не вариант. Капитан оставила на него «Аттику», и он должен проследить за тем, чтобы с кораблем ничего не случилось.       От внутренних переживаний, никак не проецируемых вовне, у Дерека вновь заныло в груди. «Это потому, что ты все держишь в себе», — так говаривала его бывшая жена, и, пожалуй, она была права. — Эм… сэр… вам лучше взглянуть на это, — голос Роди, в котором даже несмотря на гулкий отзвук отчетливо слышалось изумление и некоторая толика страха, вывел пилота из задумчивости, с которой тот застыл. Его палец не успел коснуться клавиши вызова капитана на ИКСе. Дерек в несколько широких шагов преодолел расстояние до инженерного отсека, заглянул внутрь, где, пялясь широко раскрытым глазами на дальнюю стену, стоял ошеломленный техник. — Вон там. Палец здоровой руки ткнул в угол между перегородкой из мутного пластика и сваленных в груду пустых болванок; выше, прямо над ними, на стене виднелось множество непонятных иероглифов, то ли цифр, то ли букв, не похожих ни на один существующий в мире язык. Неровные строки, каких здесь не было раньше и быть не должно было, вились вверх, закручиваясь в некий рисунок… рисунок…       Сощурившийся на словно пляшущую перед глазами картинку, Дерек внезапно понял, что же изображено на стене. Понял — и обомлел. Из непонятных жутких символов, выведенных Роу темно-красной краской неизвестного происхождения, состояла фигура, силуэт его веры — Обелиск юнитологов.