Обломок песни под сердцем

1689 год 2-й эпохи

      Полупрозрачный горьковатый травяной аромат заклубился над маленьким столиком, за которым устроились хозяйка дома вместе с её поздней гостьей. Никому из них двоих не требовалось больше света, чем давали проникающие с улицы рассеянные блики молочной луны и искристого снега. Тени привольно окутывали две непоколебимо прямые фигуры, замершие напротив друг друга, — фигуры столь же разные и столь же похожие между собой, как прошлое и будущее, благодаря парадоксу встретившиеся в застывшем миге настоящего.       Фарфоровые руки Идзаёй жили собственной жизнью, совсем независимо от её отстранённого задумчивого выражения, — искусно обращались со всеми приборами для чайной церемонии, проделывая все необходимые манипуляции с механическим изяществом доведённого до совершенства мастерства. Камия Юдзуки тонко улыбалась, наблюдая за уверенными движениями, — и точно так же когда-то улыбалась Кровавая Госпожа, прежде чем одним движением меча обезглавить жертву или же приступить к долгой пытке, и, быть может, Камия Юдзуки, защищая интересы своей недавно рождённой заново династии, тоже убивала с такой улыбкой… — Мне известно, — произнося слова с тем же чётким механическим совершенством, тихо заговорила Идзаёй, лишая племянницу обязанности искать предлоги и подбирать подходящие вступления. — Об этом великом воине с косой, — она сделала паузу, чтобы закончить с чаем. — Об этом человеке, чья кровавая жуткая слава сейчас грохочет в этом едва рождённом государстве. О человеке, от которого так сильно пахнет кровью демона.       Камия с обычной почтительностью будущего перед прошлым склонила голову, принимая угощение. Чай пах горечью, как и заварившие его руки. — Сотни лет иные возвышались над людьми, — заговорила госпожа Юдзуки. — Все великие династии и практически все великие кланы связаны узами фамильных чар. Большинство легендарных правителей и почти все легендарные воины были иными. Сама история просила о том человеке, что встанет вровень с нами и превзойдёт многих из нас, поэтому появление Чимамирэ но Кама но Сина* именно сейчас, в этот смутный тяжёлый период, отчасти закономерно, — она сделала короткий глоток и вежливо кивнула, выражая одобрение вкусу. — Независимо от того, как я отношусь к его поступкам, я рада, что есть воин-человек, который равен мне по силе. А Син совершенно определённо человек, оба-сан. Человек, который очень быстро теряет кровь при серьёзном ранении; человек без какого-либо намёка на магические способности; человек, которому я, ни будь у него в руках его косы, могла бы сломать шею двумя пальцами. Я долго и внимательно присматривалась, поэтому не сомневаюсь, что речь не о ханъё, не о демоне, даже не об ином. — Но, — не глядя на собеседницу, уронила Идзаёй это короткое сочетание звуков, которое неприятно прокатилось по воздуху плавным взмахом ледяного меча. — Запах крови демона не даёт тебе покоя, верно? Говори то, что ты действительно хотела сказать, Камия-сан, — то ли попросила, то ли посоветовала, то ли потребовала Идзаёй. Глаза её были холодными, словно два обледеневших зелёных стекла.       Госпожа Юдзуки легко закусила губу, давая возможность почувствовать свою задумчивость. И лишь спустя минуту или две правительница заговорила, и впервые в её гладком голосе мелькнул призрак какой-то требовательной и вместе с тем робкой неуверенности: — Человек, живущий с кровью демона… Разве это не похоже на сферу его интересов? В конце концов всем известно, что какое-то время Син был на стороне Ями-но-Шин. Мог ли это с самого начала быть его эксперимент?       Тишина была подобна ледяному потоку, заполнившему всё от пола и до потолка. — Весьма похоже, — наконец подтвердила женщина, прищурившись на чайный столик, но явно наблюдая не за ним, а за чем-то, разворачивающимся за границей её внутреннего мира, за холодной зеленью глаз. — Но я своими собственными руками держала его отрубленную голову. Я не хочу верить, что он может продолжать существовать.       «Действительно ли ты не хочешь, химэ?».       Идзаёй едва заметно встряхнула головой, заставляя дрогнуть выбившиеся из прически пряди. Она так надеялась на то, что эти мучительные для них и страшные для мира судорожные метания потерянной в себе души, обвивающей, подобно ядовитой змее, алчный разум, уже пришли к своему закономерному финалу, что всё это уже закончено и похоронено. Что воспоминания в свете луны — это действительно всё, что у неё остаётся. — Я разберусь с этим, — только и уронила Идзаёй. — Это моё дело, моё и ничьё больше.

***

1435 год 2-й эпохи

      В его замке всегда гнездились только осторожные тени, холодные сырые сквозняки да пауки, которые единственные соседствовали с ним вполне охотно. Иногда ему становилось настолько невыносимо в этой густой и тяжелой, как тонны болотной воды, пыльной тишине, что он платил за компанию неерэ**, лишь бы кто-нибудь даровал ему беседу. Он пытался во всём безукоризненно точно подражать людям; ему казалось, что в его манерах буквально не отыскать ни одного изъяна; он очень старался, чтобы иметь все основания оправдано считать себя хорошим человеком и хорошим правителем. Но всё это помогало чуть больше, чем совсем ни черта.       Аристократы все так же относились к нему с полубрезгливым презрением, а люди жутко боялись, хотя в сущности его возможности были не больше, а то и меньше, чем у сильных иных. У него ведь даже демонической формы, в отличие от других дзерогумо, не было! Он был заперт в этой тесной и слабой, ужасно слабой, оболочке из мышц, крови и костей — в этом хрупком теле, болезненном и беспомощном даже по меркам людей. И сам же отказывался от того, чтобы становиться сильнее, — потому что его воспитали как человека, потому что кормиться нельзя, потому что необходимое для него аморально. И разве не справедливо, что, держась как человек, разделяя чуждые для дзёрогумо человеческие принципы, он может рассчитывать на человеческое отношение? Нет?       Он хотел иметь семью, он хотел иметь друзей. Он был готов приложить все усилия, чтобы быть хорошим кем угодно — другом, братом, кузеном, сыном, внуком, правителем… может, даже мужем, если нет никаких других вариантов. Но по какой-то причине, совсем от него не зависящей, всё это оставалось только призрачным сном. Чем старше он становился, тем более остро его колола иллюзорность этих простых желаний и тем мучительнее становилось глухое одиночество, из которого не существовало выхода. Он чувствовал, что он тонет, буквально захлёбывается в этой тишине, но никто не собирался протягивать ему руки для того, чтобы помочь.       Никто.       Неважно, насколько сильно он старался, драгоценное «семья» было не больше, чем смутным миражом, расплывающимся изображением, начертанном на ледяном потоке одиночества. Эта «семья» оставалась чужой и далёкой, чем-то совершенно формальным и пустым. Отец всё так же смотрел на него, как на величайшую ошибку в своей жизни, достойную разве что сожалений, и в итоге они практически никогда не встречались; глава клана всё так же считал величайшей честью одно то, что полукровка пишет рядом со своим скорбным именем*** иероглифы, означающие название их древнего могущественного клана; кузены и кузины его возраста всё так же опасались, как будто он был ядом с медленным действием или кровожадным животным на не слишком прочном поводке. И, пожалуй, самым болезненным в этом было пронзительное осознание, что даже такое неполноценное зыбкое положение — самое большее, на что может рассчитывать ханъё. Родись он в любом другом клане или же у простых людей, в случае раскрытия правды о его матери его просто прикончили бы в младенчестве.       В какой-то момент все это начало так невероятно злить, что ему сделалось неприятно, холодно и даже жутковато от оборота собственных мыслей.       «Какой во всем этом смысл, если в итоге я не получаю ни черта? Отбросив в сторону человеческие условности, я бы по крайней мере обрёл всю свою силу. И, может быть, наконец-то оказался на своём месте… Зачем, зачем нужны все эти старания, ограничения, жертвы, если мне никогда не стать своим среди людей? Что, если быть чудовищем — это моя истинная природа, и бессмысленно пытаться обманывать себя и всех вокруг?».       Он усердно гнал прочь эти циничные мысли, пытаясь заменить человеческое общение совершенствованием всех своих навыков, выполнением своих обязанностей правителя и времяпрепровождением с бивой. В конце концов он старается не ради того, чтобы получить что-то взамен, а потому что это — правильно. Потому что он сам не хочет быть монстром. Не ради чьего-то одобрения, не ради призрака улыбки на губах и тёплых искр, озаряющих чьи-нибудь глаза при взгляде на него. Только для себя и только из своих собственных взглядов на добро и зло. Правда же? Правда?..       Но тогда почему же эти противные, навязчивые, как тяжёлые ночные видения, мерзкие мысли и сомнения всё равно преследовали его? Почему в оглушительной невыносимой тишине становились всё громче и громче? Они принимались вопить в голове совсем невыносимо, когда он смотрел на эти бледные тонкие руки, силы в которых было меньше, чем у многих женщин. Ведь это исключительно потому, что он голодает. Исключительно потому, что он ограничивается жалкими крохами, волнуется о том, чтобы случайно не причинить никому вреда, он сейчас такое жалкое беспомощное ничтожество.       Грань становилась тоньше — и весы, на одной чаше которых лежали все прочитанные им древние книги со справедливыми добрыми героями, а на второй гнездились эти чёрные осознания и выл дикий потусторонний голод, уже начали раскачиваться. Две сути, которые по странному капризу судьбы жили в нём, были слишком противоположны — они не уживались в одном существе, просто не могли бы ужиться, они разрывали его на части и причиняли страдания, отнимая шанс на нормальную жизнь.       «В конце концов решительно никто из этих прекрасных справедливых героев, которыми пестрит история, не был ханъё. Никогда».       Но тем не менее Хигеки все ещё цеплялся за красивые, звучащие так правильно, фразы о добродетели, о мудрости, о правильных поступках, из трактатов про этику, из сказаний о великих правителях прошлого, — и за свою вежливую улыбку, усвоенную в качестве главного правила человеческого общения. Ведь если улыбаться всегда, постоянно, однажды кто-нибудь, наверное, всё-таки улыбнётся ему в ответ. Улыбка привлекает людей, как частенько говорили неерэ.       Однажды вечером Хигеки сильно задержался у одной неерэ, потому что весь день ему было до крайности тоскливо и одиноко. Возвращался в свой замок он уже глубокой ночью. И именно тогда его острого обоняния коснулся терпкий аромат крови — при том очень странный, оглушительный, сильный. Кровожадные внутренние инстинкты тут же взревели своё, уловив поблизости присутствие беспомощной жертвы, а Ями, отгоняя прочь их рёв, взволнованно и крайне поспешно направился к источнику запаха. Он собирался помочь, потому что, очевидно, кто-то был серьезно ранен.       Чтобы найти место, откуда доносился кровавый дух, ему пришлось выйти за огораживающую поселение стену и немного углубиться в лес, блуждая среди припорошенных хрупкой белизной древесных громад. Благо, глаза Хигеки видели в темноте даже лучше, чем при ослепительном свете дня, а внутреннее чутьё легко указывало дорогу.       Великие боги.       На снегу лежала девушка в алых и некогда белых, щедро окрашенных тёмной кровью одеяниях клана Йору. Ослабевшие пальцы упрямо оставались на рукояти меча, как будто и в смерти желая застыть с оружием, а вторая рука осталась у распоротого живота. Йору и точно была ранена очень серьёзно — она, более того, умирала, от неё уже противно пахло наступающей смертью. Вокруг неё все пропиталось вязким багровым цветом, и даже по запаху было очевидно, что органы в животе сильно пострадали. Если ничего не сделать, то она окончательно перестанет дышать буквально спустя пару десятков минут.       Ями, внутренне прекрасно осознавая, что на счету здесь каждая секунда, неуклюже замер, судорожно дыша. Медленно угасающая жизненная сила Йору лилась широким горячечным потоком — её было много, она вся пылала от отчаянных попыток удержать дыхание в теряющем кровь искалеченном теле. Все чувства полукровки до предела обострились, жадно цепляясь за каждую мелочь, терзая его беспомощно огрызавшуюся человеческую суть издевательской притягательностью ужасной ситуации.       Это наверняка очень вкусно. А он был так ужасно голоден…       Скребущая внутри пустота отозвалась мучительной судорогой, а рот в миг наполнился вязкой слюной. В голове все пошло кругом и смешалось, стирая всё то, что он так долго, так тщательно, так судорожно поддерживал в себе. И в какой-то момент остался лишь Голод. Только голод оглушительно звучал в каждой клеточке тела. Ханъё как-то отстранённо, самым углом восприятия ухватил то, как удлинившиеся когти пронзили кожу на ладонях и в воздухе запахло уже его собственной кровью.       Идзаёй почему-то никогда не приходило в голову, чего именно Хигеки стоило их благополучное знакомство. Она долго считала, что его принципы и в самом деле совершенно непоколебимы. Ну да, разумеется, ведь химэ никак не могла видеть того, как он стоял, загнанно пялясь на истекающую кровью девушку запылавшими демоническим блеском глазами, тяжело дыша и едва не рыча от злости и голода. Деформировавшиеся против его воли клыки уродливо оттянули губы, слюна испачкала подбородок, окончательно придавая ему вид безумного чудовища.       Он хотел есть. Он очень-очень сильно хотел есть. А эта девчонка все равно умерла бы. И если бы кто-то после нашёл её тело, то никто и не предположил бы, что она скончалась не от своих ран. И в конце концов Йору и Ями — непримиримые враги; его правом в любом случае было добить её— и какая разница, что он сделает это именно таким способом? Такие, как она, ели таких, как его мать или он, так что это даже не было несправедливо с его стороны… Это был уникальный шанс, и совсем не факт, что такой когда-нибудь выпадет снова.       «Нет».       Нет, нет, нет.       Если он перейдёт эту черту, то никогда не сможет продолжать считать себя человеком.       Глухой клокочущий звук, вырвавшийся из его горла, совершенно не напоминал то, что мог издать человек, — это было что-то среднее между рыком и воем. А потом он изо всех сил ударил себя по лицу. Когти разодрали щеку, но он почти не почувствовал. После этого ханъё невероятными усилиями вернул себе нормальный облик и торопливо опустился на колени рядом с девушкой, пытаясь игнорировать столь притягательно пахнущую жизненной силой густую кровь.       С медицинской магией — сравнимо с другими Ями, считающимся лучшими лекарями — у Хигеки было средне: все практические навыки были очень хороши, а магической энергии остро не хватало. Однако, осмотрев Йору (какой же садистский жуткий способ убийства! он боялся представить, как девчонка страдала, прежде чем потерять сознание), он понял, что спасти её вполне входит в пределы его возможностей, даже несмотря на то, что прямо сейчас при нём не было необходимых инструментов. Но даже без них, его магии хватило на то, чтобы опасность для жизни девушки снизилась.       Самой большой трудностью на самом деле оказалось дотащить Йору до замка. В таком состоянии её нельзя было много двигать, а Хигеки очевидно не мог попросить кого-то помочь и подходящих чар у него не было. Он трижды проклял свои моральные принципы, пока, набросив на себя маскирующее заклятие, тащил её. Ему было ужасно тяжело, просто физически: Йору, обладающая хоть и стройным, но сильным телом, явно весила побольше него самого, а он в этом плане мог только то, что мог бы обычный слабый человек его комплекции. Меч и маску пришлось оставить с условием вернуться за ними позже. Своё верхнее кимоно он почти сразу же порвал и использовал для перевязки, поэтому, в нижних одеждах, перепачканный чужой кровью и загнанно дышащий, ханъё являл собой достаточно колоритный вид. Если бы заклятие подвело и его кто-то увидел, для него это было бы подобно смерти — сразу же решили бы, что это он сорвался и начал убивать.       Когда, намного позже, Хигеки уже закончил с травмами девушки и даже позволил себе отдохнуть, он с любопытством осмотрел принесённые в замок маску, кинжал и меч. Меч был дорогой и хороший; острый, как бритвенное лезвие, и гладкий, как ледяная водная поверхность в безветрие, но лежал в простых кожаных ножнах без гравировки и резьбы. Едва взяв оружие в руки, полукровка тут же ощутил, что клинок заговорен убивать ёкаев, поэтому держать его было довольно-таки неприятно. Меч он решил забрать, потому что даже столь серьёзно раненная Йору скорее всего первым делом попыталась бы на него наброситься. Кинжал Хигеки, подумав, всё же милостиво оставил поблизости в качестве знака отсутствия дурных намерений со своей стороны.       Пока девушка была без сознания, он внимательно осмотрел её руки, потому что зачастую именно руки и глаза говорили о любом человеке больше всего. Неплохо было бы иметь общие представления о том, как она будет вести себя, когда очнётся, и стоит ли рисковать, оставляя рядом с гостьей кинжал. Пальцы Йору были грубыми от привычки к постоянно используемому оружию, но на запястье обнаружился след от крепко въевшегося пятна туши, а между большим и указательным пальцем пролегла едва заметная борозда от кисти. Ага. Значит, она очень много пишет. Интересно. Насколько ему было известно (о членах клана Йору информации всегда было ничтожно мало), грамотность в Кровавой Лилии была уделом избранных. Неужели принцесса?       Он вгляделся в белое, как кружащийся за окном снег, почти восковое от большой потери крови лицо девушки, попытавшись угадать, что же могло с ней случиться. Рана, без всяких сомнений, была нанесена ей клинком — тело сохранило на себе следы ожесточённого сражения. Но кто мог так серьёзно ранить химэ Кровавой Лилии?.. Разумеется, только кто-то из других Йору, ведь по крайней мере в кендзюцу с ними точно никто не сравнился бы.       Хигеки прервался, чтобы хорошенько подумать, и пожалел, что бивы нет под рукой — высокие звуки, заменяющие дружеские советы, всегда помогали ему сосредоточиться. Он сел прямо, машинально сделав рукой движение, словно он прижимает струны, и вновь посмотрел на лежащую без сознания гостью.       «Она сражалась так, как будто хорошо понимала, что обречена, но все равно не сложила оружия».       Но тем не менее она все равно оказалась здесь, на землях Ями. Значит, каким-то образом сумела миновать границу. Едва ли она вышла победителем из боя, в котором получила раны, — от её меча и одежды не пахло кровью других Йору, только её собственной. Тот, с кем она сражалась, был намного сильнее.       «Однако ее не добили. Не сама же она в конце концов скрылась от такого сильного противника! Её отпустили, дали ей уйти. Почему? — он всё прижимал невидимые струны, слегка хмурясь. — Не из милосердия. Нет. Было очевидно, что она не выживет. Это была казнь».       Бива, неслышно звучащая в его голове, издала судорожную рваную трель и замолкла. Хигеки, озлобленно сглотнув голодную слюну, вновь вгляделся в лицо принцессы Йору, которая по странному парадоксу оказалась здесь и сейчас рядом с врагом своего рода, — её магический сон был столь глубоким, что сквозь него не просачивалось никаких эмоций, и выражение было совсем пустым, мёртвым. — За что же тебя могли обречь на такие страдания, химэ-сан? — одними губами спросил ханъё, горько покачав головой.       За что ее могли так жестоко наказать? Йору совершенно спокойно убивают людей, иных, ёкаев и друг друга. Это у них не осуждается, а, напротив, поощряется и почитается в качестве доказательства силы. Насилие и жестокость у них едва ли считаются за преступление, а для наказания за кражу — неоправданно, даже по меркам Йору. Нет, все это не то.       «Предательство».       Вот оно. Предательство — то самое, чего Кровавая Госпожа никогда не потерпела бы. Члены клана Кровавой Лилии никогда не покидали своего клана, никогда не сдавались в плен живыми, никогда не сочетались браком с представителями других кланов. Не это ли говорит, что семейные узы и есть то единственное, что они действительно почитают? А вот эта молодая девушка, едва ли старше его самого, которая шла через заснеженный лес, даже когда из неё вываливалось содержимое её живота, которая много пишет и значит, возможно, много читает… да, она скорее всего собиралась сбежать прочь от своего клана. Поэтому её, издеваясь, отпустили, уже смертельно раненую: «Хотела свободы от порядков своей матери? Вперёд, беги!».       Что ж, пока это просто его догадки, но выглядит всё это довольно-таки правдоподобно. Он проверит свои соображения, когда Йору очнётся.

***

      Принцесса Идзаёй оказалась ровно такой, какой он ожидал её узнать: грубоватой, замкнутой, ужасно невоспитанной, язвительной… очень одинокой и потерянной в новой жизни, к которой она так стремилась. И на удивление благородной для Йору — она ни разу не продемонстрировала желания напиться его колдовской кровью. Отсутствие благодарности его не разочаровало и не расстроило, потому что он с самого начала не ожидал подобного — химэ не просила его ни о чём, а спасение было осознанным решением самого Хигеки. Благородные решения, ровно как и подлые, принимаются человеком только ради своего сердца, лишь по его внутреннему зову.       Язвительные шутки своей гостьи ханъё терпел снисходительно, ровно как и её периодические прогулки по замку в наполовину раздетом виде. Её дело в конце концов, как ей удобно ходить; он просто не смотрел туда, куда принятые у Ями правила поведения предписывали не смотреть благовоспитанному молодому господину. А что до её постоянных колкостей, то он отвечал неизменной спокойной улыбкой — терпения у него было достаточно, хотя постоянно всплывающие паучьи аналогии его немного нервировали. Химэ довольно по-детски раздражалась на любые проявления хороших манер с его стороны, и конкретно это полукровку отменно веселило. Иногда он считал возможным немного подразнить принцессу лёгкими ответными колкостями и демонстрацией нарочитой невозмутимости.       Про себя он неоднократно думал о шаткой двойственности сложившегося положения вещей. С одной стороны, химэ из клана Кровавой Лилии, живущая у него в замке, — это прямая угроза его и без того шаткому положению. Им очень мало интересовались, спокойно доверяя справляться с небольшой крепостью на границе с землями Йору, но если кто-то из Ями вдруг вздумает проследить за ним… его взгляд на обстоятельства вряд ли разделят другие, и в итоге он может предать свои дружелюбные намерения, подставив девушку под удар. Это будет скверно для них обоих. Но с другой стороны Хигеки, конечно, было приятно и увлекательно наконец общаться с кем-то наравных, а Идзаёй едва ли понимала, куда она дальше пойдёт и что будет делать со своей жизнью. Но ханъё ощущал, что именно сейчас у него есть шанс хоть с кем-нибудь поладить по-настоящему.       Ему не было так уж тяжело подбирать темы и поддерживать беседу, даже несмотря на откровенную враждебность и подозрительность Идзаёй, — в этом навыке он успел, несмотря на относительно юный возраст, достичь определенных успехов. Неважно, что она так язвительна и обладает тяжёлым характером. Это всё равно лучше, чем компания пыльной тишины или женщин, играющих свои добрые улыбки только чтобы получить оплату за час. Это всё равно лучше. Он был уверен, что найдёт к Идзаёй подход и убедит в том, что его происхождение не определяет его мировоззрение точно так же, как и её принадлежность к клану Кровавой Лилии не смогла определить облика ее жизни.       «Мы ведь так похожи, я и ты, разве нет? Уверен, ты дашь мне шанс хотя бы поэтому».       Ледяные оковы ее представлений о том, что все вокруг, особенно ханъё с фамилией тёмного клана, желают химэ только зла, стали поддаваться его незамысловатым манипуляциям. Хигеки быстро понял, что он совсем не хотел бы, чтобы девушка ушла, — вскоре и она сама отказалась от этого намерения. Вечера в компании друг друга стали обычным делом. Ханъё с любопытством расспрашивал о некоторых деталях её жизни — но только о тех, которые не представляли стратегической ценности. Он был рад, что может поиграть с кем-нибудь в шахматы или го, посмотреть и обсудить свою довольно богатую коллекцию книг или просто поговорить о том, как прекрасна сегодня луна. Лунные ночи он всегда обожал особенно сильно.       «И даже Голод — не приговор».       Вся эта неприятная история случилась уже после того, как он вернул химэ её меч и маску и даже после того вечера, когда она одернула его вассалов. Буквально на следующий вечер, кстати, ханъё все ещё был под впечатлением от этой неожиданной защиты со стороны Йору.       Он действительно никогда не умел одёргивать не воспринимающих его людей с такой оглушительной демонстративной простотой, как это сделала принцесса. Чёрт знает, почему именно. Он так привык, что люди боятся и считают его каким-то кровожадным монстром на хлипком поводке человечности, что перестал допускать любые проявления жёсткости или жестокости по отношению к ним. Хигеки не терялся под этим напором, но ему даже теоретически не приходило в голову просто рявкнуть на них и напомнить о субординации; он настолько уверился, что дружелюбная улыбка и вежливая речь — это для него единственный возможный вариант взаимодействия с другими людьми, что какая-то другая манера держать себя как будто и вовсе перестала существовать.       «Идзаёй сказала, что я сидел перед ними, словно оправдывающийся ребёнок, — невесело думал ханъё, сидя перед очередным документом. Кисть была в его руках, но он не писал, всё смакуя у себя в голове тот случай. — Это совсем не то впечатление, которое мне нужно. Неужели я в самом деле настолько боюсь жестокости, которую мне приписывают как отпрыску чудовища, что в итоге стал слишком мягок?.. Следует ли мне что-то исправить?».       И тут до него донёсся резкий запах незнакомого человека, который, видимо, прошёл через узкую калитку во внутреннем дворе.