Обломок песни под сердцем

1435 год 2-й эпохи

      Вечер обещал быть самым заурядным — то есть вполне закономерным продолжением заурядного дня. Принцесса Йору проснулась в хорошем расположении духа и, немного потренировавшись с мечом, с радостью обнаружила, что она практически полностью восстановилась после полученных травм. Конечно, всё ещё требовалось соблюдать определённую осторожность в движениях, но по большому счёту девушка уже могла использовать своё сильное ловкое тело так, как это полагалось хорошему мечнику.       Удивительно. Слухи о необыкновенных медицинских навыках Ями ни в коем разе не были преувеличением — ведь Хигеки, если верить самому полукровке, был далеко не самым способным из своего клана по крайней мере в исцелении ран.       В таком же приподнятом настроении Идзаёй вернулась в покои, которые незаметно привыкла мысленно называть не «отведёнными ей», а «своими».       Некоторое время девушка отдала своему мечу, тщательно натачивая режущую кромку — если и было для клана Кровавой Лилии что-нибудь по-настоящему святое, так это отношение воина к оружию. Меч — орудие убийства, инструмент для пролития крови, — был не просто логическим продолжением хозяина, а его важнейшей, самой главной частью. Куда меньшим недостатком считалось совершенно не следить за собой, чем запустить свой меч. Идзаёй никогда не испытывала особенного влечения к убийству и проливать кровь в общем-то не любила, но тем не менее обычное для её клана трепетное почитание собственного оружия слишком прочно гнездилось в самой сути принцессы. Она не представляла себя без меча; она не могла вообразить себе, что возможно не уделить внимания его состоянию. Для них ритуал заточки меча был вполне сравним с вечерней молитвой.       Вполне удовлетворившись результатом работы (лезвие было гладким и чистым, как серебряное зеркало), девушка решила немного подождать пробуждения Хигеки, чтобы вместе с ним позавтракать. Было довольно любопытно попытаться подумать, когда для неё стало нормой ждать чужой компании…       В своем клане Идзаёй всегда была одна. Трудно ответить, почему именно так сложилось, — её просто нервировали шумные, агрессивные и довольно тупые иные из Кровавой Лилии. Ученики её возраста, с которыми она согласно традиции жила в общем доме после достижения двенадцати лет, химэ побаивались за крутой темперамент и неплохие навыки, поэтому задирать отвыкли довольно быстро, а взрослые просто не обращали внимания. Её наставницей — той, кто должен был передать ей навыки меча и фамильных чар — была сама Кровавая Госпожа, Чинэтсу, и, пожалуй, описать их отношения было довольно сложно.       Идзаёй была далеко не единственным ребёнком Чинэтсу-сама. Прямо сейчас в клане жила её единокровная старшая сестра, Тори, безмерно тупая и раздражающая заносчивая стерва, с которой мать давно не считалась всерьёз и которая скорее всего со дня на день должна была умереть, не оправдав своего титула и ожиданий родительницы; не так давно Кровавая Госпожа родила близнецов Рэна и Миту; когда-то давно за более чем столетний срок жизни Чинэтсу-сама у неё были и другие дети, но мало кто из них жил долго. Кровавая Госпожа была безжалостно требовательна к тому, что порождала она сама, — и мало было просто оказаться сильным воином или сообразительным лидером. Лицо матери всегда было улыбчивым и жестоким; от неё всегда растекалась едкая сила, прибивающая к земле и заставляющая трепетать даже самых чокнутых кровожадных головорезов; никто никогда не мог понять, что у неё на уме на самом деле. Вот уж точно, ей были чужды материнские чувства в том понимании, как воспринимали их люди.       Что касается принцессы Идзаёй, она всегда чувствовала, что мать к ней внимательно приглядывается, — вот уж точно куда больше, чем к старшей сестре. Девушка плохо понимала, что она вызывает у Кровавой Госпожи. Она вроде бы была довольна ею, но вроде бы её что-то постоянно нервировало — и неизвестно, что именно. Идзаёй, как и всех, здорово пробирало её сильное ки*, но какое-то инстинктивное восхищение и трепет смешивались в ней со злобой, досадой и даже чем-то, похожим на презрение. Она ненавидела жизнь, которую выстроила их мать, — ненавидела пить кровь и есть плоть, это почему-то казалось ей не просто жестоким или неправильным, а попросту… унижающим?       Ей хотелось чего-то большего, чем будни, ограниченные тренировками, сражениями, безудержным обжорством и беспорядочным сексом в качестве высшего наслаждения. Так случилось, что наставник, научивший её когда-то читать и писать, дал ей увидеть книги, где мир описывался как-то иначе. Она читала о подвигах, совершённых ради любви к другому существу, о восхищении красотой, о дружбе, сплетающей воедино души, — и понимала, что в той реальности, что соткана деспотичным правлением её матери, ничто из этого не может существовать. Просто не может и всё — как пламя не загорится под водой, как небо не падёт под ноги. Принцессу прогнал прочь из клана совсем не страх за свою жизнь и не ужас перед его кровожадными порядками, а сплошное чёрное отчаяние, которое всё больше и больше разрасталось в её груди, — неразрешимое противоречие между инстинктивными поисками сердца и ограниченным кругом повседневности. Пусть даже это могло стать её приговором.       Подчинившись внезапному спонтанному желанию, химэ достала дорогую драгоценную шпильку, которую не столь давно получила в подарок. Шпилька, выточенная из малахита и украшенная камнями, была острой, но довольно лёгкой и утончённой, — должно быть, стоила больших денег. Принцесса редко носила украшения, но не потому что они ей не нравились или она не могла позволить себе подобной роскоши — напротив, очень даже могла; денег у её клана было предостаточно, не говоря уже о том, что другие женщины и девушки запросто отнимали любую понравившуюся побрякушку у своих рабынь или у горожанок и крестьянок, живущих на их территории. Но обычно подобные вещи Идзаёй не интересовали, а в глубине души ей было попросту стыдно. Всё это — украденное, отобранное, награбленное. Она не могла считать это своим.       «А это — могу? — как-то рассеянно спросила принцесса у самой себя, медленно откладывая шпильку. — Всё это. Этот мягкий футон, это красивое кимоно, и пищу, которую я разделю с магом-полукровкой из Ями. Я даже не знаю, кто я здесь и почему я здесь до сих пор. Пациентка?.. Гостья? Приятельница?.. Кто? Пф, — она презрительно фыркнула, поймав себя на едкой горечи, колко пощипывающей внутреннюю сторону груди. — Уверена, что эта неопределённость и его тоже напрягает. Но прояснять что-либо слишком пугающе, потому что тогда окажется, что нет никакой рациональной причины происходящему. Всего-то двум глупым детям одиноко в этом большом враждебном мире».       Она подумала о Хигеки и покачала головой, теперь уже не зная точно, как она относится к нему. Ждать подвоха становилось попросту глупо, но какая-то часть принцессы всё равно оставалась настороженной. В любом случае, она была готова мысленно признать свою благодарность — Ями действительно был ужасно благородным и добрым, даже со своими вечными улыбками и паучьими хитростями. Она почти поверила в стремления его сердца. И совершенно другой вопрос, откуда же берётся это постоянное покалывание внутри и что именно оно означает. Принцессе не хотелось даже пытаться размышлять об этом — всё это представлялось потёмками, в которых легко заблудиться. В разы легче, чем в тёмном зимнем лесу.       И тут внезапно восприятия девушки коснулся тяжёлый дух, оборвавший поток размышлений, — этот дух был пронзительным и холодным, как самый лютый февральский мороз. Он растекался по телу, сковывая мышцы, лишая силы голосовые связки, мешая дышать. Казалось, он мог не просто заставить человеческую кровь застыть в жилах, но и обратить в лёд само пламя. Идзаёй испытывала нечто подобное только однажды в своей жизни и, конечно, тут же узнала эти ни с чем несравнимые ощущения.       Принцесса досадливо и зло поморщилась, насильно заставив себя встряхнуться. На деревянных ногах она подошла к окну, выходящему на крошечный внутренний двор крепости, принадлежащей Хигеки. Как Идзаёй и опасалась, в наступающем мраке возвышалась неестественно огромная, нечеткая фигура, вся истекающая густым чёрным мраком. Вокруг неё бурлили полупрозрачные чёрные тени и растекался сильнейший потусторонний холод. Очертания несколько расплывались, но на плечах без особенных затруднений можно было различить две человеческие головы. — Притащилась всё-таки, — прошипела себе под нос принцесса.       На фамильные маскирующие чары потребовалось пара мгновений — во-первых, никто не должен был увидеть, как она скачет здесь, используя техники клана Кровавой Лилии, во-вторых, обитающий в замке полукровка мог забеспокоиться и направиться по её следу, чего нельзя было допустить, и в-третьих, девушка рассчитывала таким образом получить преимущество в приближающейся стычке. Закончив с чарами и подхватив меч с боевой маской, Йору в два коротких молниеносных прыжка оказалась снаружи.       Она не стала терять время на пикировки и сразу же замахнулась мечом — сильнейший удар, который без особенных затруднений мог снести голову взрослому человеку, пришёлся на пустоту. Идзаёй тихо чертыхнулась и, молниеносно изменив положение тела, гладко приземлилась на ноги, почти тут же снова оттолкнувшись и оказавшись на крепостной стене. Химэ обвела пространство цепким злым взглядом, выискивая двухголовую фигуру — та, разумеется, снова была в поле зрения, на сей раз возвышаясь у самой кромки леса. От неё по-прежнему тянуло сильнейшим потусторонним холодом.       Идзаёй перехватила меч и такими же сильными быстрыми прыжками направилась к Двуликой.

***

      Хигеки крался сквозь темноту, чутко прислушиваясь к едва долетающим до него обрывкам голосов — голова у него кружилась, пол и потолок так и норовили поменяться местами; Ями несколько раз бездарно спотыкался и неуклюже падал, потому что его ослабевшие ноги постоянно подгибались и упорно пытались зацепиться друг за друга. Плечо болело, при том всё сильнее, и это его здорово нервировало. Пальцы на правой руке потеряли необходимую ловкость, а от мерзкой энергии, которую он пытался как можно скорее запихать в себя в как можно больших количествах, Хигеки просто затошнило — это было всё равно, что пихать огромный кусок несвежего жирного мяса в рот тому, кто до этого перебивался с бульона на пресный рис. Отвратительно. Вся эта ситуация — отвратительна. И он сам тоже.       Хельга дала общие представления о том, что ждёт его впереди, но не то чтобы знание о теоретических противниках сильно подкрепляло решительность полукровки. Ями был измотан, и шанс того, что он просто умрёт здесь, был объективно не ниже, а то и повыше того, что он благополучно спасёт девочку. Он очень устал. Он, конечно, объяснил остальным детям, как они могут добраться до города, и наложил на них скрывающее заклятие, чтобы их не заметили возвращающиеся в пещеру разбойники, но это последнее усилие, кажется, вообще выпустило кровь из его и без того слабого худого тела — настолько ватным и непослушным оно сделалось. Ему пришлось потратить несколько драгоценных минут на то, чтобы заставить себя встать.       Хигеки вообще не представлял, почему он идёт до сих пор, — он был уверен, что все мыслимые и немыслимые внутренние резервы израсходовал ещё на входе в проклятый туннель, ведущий дальше под землю. Ями проклинал своё глупое чувство долга, вынудившее вмешаться в то, что ему, очевидно, совсем не по силам, и не менее злостно проклинал своё малодушие. Ребёнок страдает, совсем маленькая девочка, — её жизнь может быть навсегда разрушена и растоптана в этих грёбаных грязных подземельях, а он имеет наглость стонать что-то о самом себе! Он, её дайме, которому положено защищать людей! Он имеет наглость сейчас бояться своей смерти!.. Разве о таком думали герои и великие правители прошлого? Разве приходилось им безнадёжно торговаться с самими собой за каждый сделанный шаг, кое-как выныривать из то и дело накатывающих волн страха и отторжения?       «План, Хигеки, план, — уныло тормошил он самого себя, невесть на что рассчитывая. — Нужно что-нибудь придумать… нет, ничего не получается, все мысли так и норовят разбежаться».       Невнятное эхо стало наконец складываться в более-менее внятные фразы. — Не трогайте меня, ну пожалуйста, — тоненько и тихо, на самой грани плача, лепетала девочка. Голос её срывался и сочился затравленным ужасом. — Пожалуйста-пожалуйста, господин, не трогайте меня… моя сестра может з-заплатить вам, если я вернусь целой… пожалуйста… — Ты думаешь, что мне деньги нужны? — на очень плохом местном наречии последовало в ответ. Этот мужской голос был глухим и низким, и что-то неопределённое в самом его звучании казалось пугающе нездоровым и отталкивающим. — Не дёргайся и не реви; ты размажешь свой макияж, прелестная куколка… Мне нужна ты. Я тебя уже давно приметил. — Пожалуйста!.. — совсем истерически заплакала девочка.       Подслушанный разговор подстегнул решительность полукровки — он сильно разозлился и, стиснув зубы, ускорился, насколько мог. Это липкое даже на слух «куколка» почему-то прозвучало так омерзительно, порочно и нездорово, что его едва не затошнило снова и иной думать забыл о страхе за собственную жизнь. Ему приходилось сталкиваться с враждебными человеку по своей сути существами, с чудовищами, но ещё ни одно из них не вызывало у Ями подобного отторжения и гнева.       Оказавшись на худо-бедно освещённом пространстве, он тут же нырнул за камень, как бы ему ни хотелось немедленно броситься вперёд, — никаких маскировочных чар на нём уже не было. Хигеки внимательно осмотрелся и почти тут же у него перехватило дыхание — этот похититель и в самом деле оказался просто здоровенным, огромного роста, под два метра! Совсем неудивительно, что Рахааба приняла его за ёкая. Такого детину и ядом-то с одного вдоха не свалить, да даже с двух или трёх…       Было ужасно грязно, куча разных вещей, в том числе и достаточно дорогих, были беспорядочно свалены вокруг вперемешку с изношенной заляпанной одеждой, закопчёнными посудинами и объедками. Там же валялось здоровенное оружие — металлические когти, которыми были нанесены раны Рахаабы. В каменном подобии очага пылал огонь, и кроме него всё освещали только два простых факела, дым от которых уходил вверх.       На каком-то сундуке сидела трясущаяся и плачущая девочка — судя по всему, это и была Янаги. В самом деле, просто невероятно красивая девочка, — хотя прямо сейчас её лицо было довольно глупо перепачкано какими-то румянами и помадой, а густые длинные волосы растрепаны в некрасивом подобии укладки. Она была белая, как полотно, ни кровинки в лице, но никаких ран на ней вроде бы не оставили. Все запахи перебивала та самая едкая вонь, которая мешала Хигеки ориентироваться, что жутко нервировало полукровку, — из-за этого он не мог точно понять, что с ребёнком, есть ли у неё травмы.       Прикинув ещё раз, что он будет делать, Ями беззвучно утащил оружие за камень, чтобы этот громила, не дай ками, не схватился за него. Пытаться выпустить дзяки не имело никакого смысла — он моментально лишился бы сознания, и толку от этого не было бы никакого. Похоже, ему предстояло справляться без магии. Передвигаясь по тени, словно призрак, Хигеки погасил оба факела и быстро убрал их, а пока громила матерился и ругался, пытаясь найти источник освещения, Ями справился и с огнём в камине тоже, залив его какой-то вонючей застоявшейся водой и прикрыв угли плотным кожаным плащом. Всё погрузилось во мрак — и у полукровки появилось несколько секунд форы, пока человеческие глаза дезориентированы. Он попытался бросить иглы, которые с помощью детей собрал и смазал довольно сильным ядом перед тем, как идти дальше по тоннелю, но из-за травмы плеча правая рука совершенно потеряла необходимую точность — пальцы были как деревянные, и ценное оружие ушло практически никуда.       Бросив эти попытки нанести вред противнику, он быстро подкрался к камню, где сидела не живая и не мёртвая от ужаса девочка. Хигеки осторожно зажал ей рот, стащив вниз, и успокаивающе прошептал, что он от её сёстры и пришёл помочь, только не нужно шуметь. Благо, она ещё не успела начать дёргаться и паниковать, а услышав, что он от Рахаабы, и вовсе выдохнула с облегчением и тихо кивнула в знак того, что всё поняла. Во мраке раздавался грохот — похититель натыкался на валяющееся повсюду барахло, громко ругался и шипел, безуспешно стараясь отыскать факелы, ну или что-то ещё. У полукровки, если честно, от этого сердце в пятки сваливалось — он был сейчас так беспомощен и слаб, а этими огромными ручищами его, пожалуй, без особенных затруднений могли бы просто поднять и переломить пополам… — Ты сможешь идти? — заставляя свой тон оставаться мягким и успокаивающим, едва слышным шёпотом обратился он к Янаги, опасаясь потерять драгоценные мгновения. — Он сделал что-то с моей ногой, — почти беззвучно прошелестела та в ответ. — Не могу наступить.       «Проклятый сукин сын», — яростно подумал про себя Хигеки, между тем прекрасно осознавая, что из-за травмы плеча он не сумеет нести её на руках. — Тогда зацепись, пожалуйста, за мою шею как можно крепче, — он развернулся, направляя её руки. — Я понесу тебя на спине.       Ну да, сказать-то было легко, а вот сделать оказалось не так просто. Не то чтобы девочка весила очень много, но тем не менее это был обычный ребёнок своего возраста. В общем, он едва разогнул ноги, когда Янаги последовала его рекомендации и повисла на спине. Мимолётно в сознании вновь вспыхнули злость и отвращение к своему слабому телу, но почти тут же их вытеснила жгучая смесь страха и решительности. Он, прячась за камнями и всяким хламом, стал пробираться к тоннелю, про себя молясь всем известным богам, чтобы они успели отойти раньше, чем этот проклятый переросток разберётся с огнём.       Сказать, что идти было тяжело, означало бы не сказать ничего. Слабые руки девочки на шее буквально душили, ноги подгибались — он боялся потерять равновесие и уронить Янаги, — голова гудела от той мерзости, которую он съел, чтобы не отрубиться, а плечевой сустав решил изобразить из себя нечто раскаленное докрасна, с множеством острых углов. Хигеки не издавал ни звука, целенаправленно продвигаясь к туннелю. Конечно, в узком замкнутом пространстве шансов столкнуться с врагом было гораздо больше, — спрятаться, особенно с грузом на спине, там было негде. Но если они успеют достаточно отдалиться, то проблем не будет: заслышав чьё-нибудь приближение, он бы опустил девочку, и по отдельности они вполне сумели бы скрыться в тени за камнями.       Они уже ступили внутрь прохода, когда произошло то, чего Хигеки так опасался, — в подобие очага снова затрещали какие-то палки, а после в темноте пещеры загорелась лучина. Полукровка замер, надеясь на чудо, но его, конечно же, не произошло, — его взгляд столкнулся с чужим, яростным, злым и неотрывным. Янаги всхлипнула и больно стиснула его шею.       Лишь на краткое мгновение внутри полукровки встрепенулся испуг. Однако почти тут же его смела, похоронив под собой, оглушительная, абсолютно неожиданная для самого Хигеки волна злости, — какие-то древние инстинкты пробудились в его глубине, когда его глаза встретились с глазами врага, могущего уничтожить и девочку, которую Ями хотел спасти, и полукровку. Вместо беспомощного страха в нём поднялась иступленная ярость, желание защищаться любыми способами, — и он сделал то, чего никогда прежде не позволял себе. Хигеки оскалился, обнажив удлинившиеся клыки, и выпустил когти. Кровь загрохотала в его ушах, и он совсем перестал чувствовать боль. — Только тронь, — хрипло сказал он, не отводя взгляда. — Только попробуй. Я тебе горло перегрызу.