Обломок песни под сердцем

1460 год 2-й эпохи

      Какое-то маленькое существо, тонкое и изящное, как полевой цветок, с любопытством проводило взглядом убегающую со всех ног, рыдающую от облегчения и пережитого ужаса темноволосую девочку. Существо пожало плечами и едва слышно усмехнулось на манер легкомысленной юной госпожи. После этого оно покачало головой — выше изящной белой шейки, едва прикрытой воротом кимоно, красовалась лишенная черт фарфоровая маска в обрамлении пышных локонов землянисто-кровавого цвета, — и легко ступило в вязкий мрак. Шаг был почти не слышным и легким, легче быстрого сквозняка; босые ступни, маленькие и узкие, будто бы вовсе не касались ледяных камней — будто бы скользили по воздуху.       Тихая мелодия-напев струилась по тёмным сырым тоннелям — и столь прелестным, столь ласковым и сладкозвучным был этот голос, что внимать ему хотелось долго и самозабвенно. Найти источник звука было очень легко, если, конечно, не боишься дурной славы проклятого места, пронзительного сырого холода и самого хозяина тоннелей.       Дзёрогумо не обернулся при появлении новой гостьи, видимо, слишком поглощённый какой-то работой, и тоненький силуэт в маске без приглашения опустился на камень. И без того короткое кимоно задралось, обнажив фарфоровые острые колени, и сопровождалось это едва слышным переливчатым хихиканьем. Спустя пару мгновений второй голос присоединился к пению — нежный, удивительно ласковый, звонкий голос юной женщины или даже девочки. Она подхватила простой мотив, дополняя его новыми оттенками.       Они закончили вместе — и всё снова погрузилось в глухое молчание. И молчание это растягивалось, как алчный чёрный спрут хватая минуты и безжалостно пожирая их. — Какая красивая мелодия, — наконец заговорила странная гостья, беспечно поболтав маленькими ножками. — А как она называется? — «Воспоминания в лунном свете», — вежливо и гладко отозвался хозяин тоннелей, чему-то рассеянно улыбаясь в густой липкой темноте. Его руки мягко скользили, бережно расчесывая чей-то отрезанный медово-русый локон. — Все, что нам остаётся сейчас… одни лишь сладкие воспоминания, — он завязал причёсанный локон лентой, мягко улыбнулся, покачал головой и плавно поднялся. — Да, пожалуй, я должен признать, что она очень даже хороша, — его улыбка была жуткой, а шаги порождали гулкое эхо. — У тебя есть новости для меня, госпожа? Зачем ты пришла?       Странная госпожа с любопытством проследила за тем, как дзёрогумо достаёт откуда-то доску, к которой иглами были аккуратно прикреплены ещё с десятка два отрезанных локонов. Почти все оказались медово-русыми — едва-едва различались между собой по оттенку; под некоторыми на дереве красивым каллиграфическим почерком были выведены имена, а кое-где имён не было. В любом случае коллекция была весьма впечатляющей. И она только что пополнилась новым экземпляром. Дзёрогумо цокнул языком, довольно полюбовавшись результатом своей работы. — Напугал бедную девочку до полусмерти, — наконец звонко усмехнулось существо в фарфоровой маске. — И зачем, интересно?.. — Она сама испугалась, — проследовало вполне логичное возражение. — Должно быть, наткнулась в темноте на древние кости и придумала всякие ужасы. А я всего лишь очень устал и не имел желания прятать своё лицо даже дома. Убивать Йору не так-то легко. — Я ведь говорила, что давно пора здесь прибраться, — захихикали в ответ. — Кстати, ты действительно не ешь людей? Я слышала, что в округе были случаи исчезновений. — Это не я, госпожа, — с не уходящей вежливой улыбкой ответил дзёрогумо, ещё раз окинув довольным взглядом ровные ряды волос. Госпожа знала, что где-то здесь столь же бережно и аккуратно развешены деревянные маски в виде клыкастых демонов. Она не понимала, для какой цели он собирает их, но в конце концов каждый имеет право на маленькие слабости. — Возможно, кто-нибудь ещё из твоих… друзей. Далеко не все так сдержаны и принципиальны. Но я и впрямь не ем людей. Когда-то я давал обещание.       Она покачала головой и снова поболтала ногами. — Ладно, — только и был весь ответ. — В любом случае я принесла тебе кое-что.       Она порылась в длинных рукавах своего одноцветного короткого кимоно и извлекла на свет небольшой свёрток. Дзёрогумо принял его, вежливо склонившись вперёд, с большим интересом. Его ловкие руки быстро справились с тугой верёвкой и несколькими слоями ткани. Правда, едва увидев, что внутри, он замер — и даже улыбка ушла с его изуродованного лица. Он весь обратился в камень и несколько десятков секунд не шевелился, будто бы даже вовсе не дышал.       Внутри лежали деревянные осколки. Они были все перепачканы в земле и грязи, но в них смутно угадывался окрас боевой маски клана Кровавой Лилии. — И это… это все? — справившись с собой, тихо спросил он. — Больше не было ничего? — Это все, что мы нашли, — непринужденно пожала плечами его гостья. — С самого начала было понятно, что едва ли отыщется что-то. Да и, заглянув правде в лицо, так ли это нужно? — её глаза в ровных круглых прорезях коротко блеснули потусторонним алым блеском. — Мой искренний совет в том, чтобы отпустить их с миром. Неужели тебе хотелось бы увидеть жену и дочь такими, как я? — она осеклась и насмешило закончила. — Такими, как ты?       Он промолчал, не отводя глаз от свёртка в своих руках. — Ничего страшного, — наконец улыбнулся он, словно вовсе не услышав последней части чужой фразы. — Думаю, я смогу собрать эти кусочки. А вы продолжайте искать, пожалуйста. Мне нужен хотя бы осколок кости.

***

1435 год 2-й эпохи

      Несмотря на благополучное завершение этого дела, Хигеки чувствовал себя несколько подавленным. Пережитые ужас и беспомощность никак не желали выходить из его головы — постоянно маячили поблизости, то и дело язвительно выглядывая из-за обычных размышлений. Не говоря уже о том, что ханъё впервые было настолько физически больно. Конечно, его, как и всех, били по рукам во время обучения, тренируя до ювелирной точности движений, но сравнить эти короткие сухие удары с градом безжалостных пинков было совершенно невозможно.       И вылечиться быстро он не мог. Принцесса Идзаёй, привыкшая иметь дело с выносливыми Йору, видимо, и впрямь совершенно серьёзно ожидала, что на следующий же день он поднимется и вернётся к исполнению обязанностей, как ни в чем ни бывало. Однако правда в том, что передвигаться по замку Хигеки смог лишь по истечению недели — и то, не без труда, вынужденно терпя разнообразнейшие неприятные ощущения. Просто удивительно, сколько же всего в этом дурацком маленьком человеческом теле может болеть! Рука все ещё работала плохо, что было ужасно неудобно: его без того немногочисленные возможности сократились настолько, что становилось стыдно.       Совершенно логичным было бы написать кому-нибудь из других Ями: теоретически можно было заниматься самолечением, но вот на практике это было ужасно неудобно. Запасы магических зелий были практически полностью истрачены на приведённых детей, а приготовить новое в таком состоянии не удавалось — руки недостаточно ловкие, чтобы точно соблюдать дозировку. Колдовать на себя тоже было достаточно затруднительно. Ведь для того, чтобы кого-нибудь лечить медицинскими чарами, необходимо было видеть ауру, течение самых мельчайших потоков энергии, пронизывающих человеческое тело. Смотреть на себя, разумеется, было невозможно, и приходилось ориентироваться только по внутренним ощущениям.       Но Хигеки с другими членами семьи связываться не стал. Если даже и находилось пара персон, которые по каким-то своим соображениям согласились бы помочь ему с лечением, меньше всего стоило привлекать внимание к произошедшему. Устроенное химэ Кровавой Лилии побоище было слишком красноречивым — а идиотов среди Ями не было. Внимательные глаза и уши, змеиные языки, проницательность — большинство могли заподозрить что-то не то, начать больше рыться во всем этом деле. А о том, что будет, если раскроется информация о происхождении Идзаёй, не хотелось даже и думать. Он не имел никакого права подвергать опасности ее маскировку. Так или иначе, принцесса Йору спасла его — спасла в момент, когда он утратил всякую надежду выжить. Он не собирался забывать об этом.       Конечно, для неё, владеющей фамильными техниками, это было очень просто, но тем не менее никто другой не побеспокоился бы о том, что Хигеки направился куда-то один и столкнулся с опасностью, которая была ему не по силам. Даже если, по собственным словам Идзаёй, химэ просто вернула долг — это всё равно было очень благородно.       На самом деле после всего Хигеки хотелось только лежать, лежать целыми днями и не покидать стен своих безопасных покоев. Он не ожидал от себя подобной эмоциональной чувствительности, но, как он ни старался убедить себя не придавать такого значения заурядному эпизоду, переступить через мучительное осознание слабости не удавалось. Оно вгоняло в уныние — и уныние почти физически ощутимо цеплялось за плечи, за шею, за ноги, мешая вставать с футона. Но он не мог позволить себе просто лежать. Это было бы трусливо и низко.       Да, он навещал этих детей, помогая им хотя бы по мере своих сил. Только с ним большинство начали худо-бедно разговаривать. Наверное, у него и впрямь выработался талант внушать людям доверие: он улыбался, был спокоен и ласков, никогда не давил и никогда не повышал голоса, и это действовало. Хигеки узнал практически все имена. Что ж, хотя бы вид их медленно очищающихся от загнанного ужаса глаз давал почувствовать, что по крайней мере всё было не напрасно. Определённо, его травмы и потрясения были не такой уж большой ценой за несколько судеб.       Ханъё с удивлением почувствовал, что забота о других людях помогает ему чувствовать себя лучше. Нет, то, что произошло с этими детьми, — просто ужасно. Он очень сильно желал бы, чтобы в подлунном мире никогда не происходило подобного. Поэтому долг иных, правителей, и состоит в том, чтобы защищать и контролировать людей. Но Хигеки ощущал себя нужным, даже необходимым, когда благодаря его помощи оправлялись те, кто пережил гораздо больше.       И наконец-то его замок не пустовал, отданный на растерзание пыли, сквознякам и глухой тишине… И его даже не боялись — по крайней мере не больше, а меньше, чем других людей.       Однажды вечером он сидел с детьми, которых, чтобы не пугать лишний раз, поместили в покоях на несколько человек, и пел им, чтобы помочь уснуть. В кои-то веки Хигеки ни на сотую долю не волновался о том, что инстинкты случайно возьмут верх и его красивый голос незаметно наполнится природной магией дзёрогумо и введёт кого-нибудь в гипнотическое состояние (такое, увы, раньше случалось), потому что тошнота от мыслей о еде подавляла невыносимый потусторонний голод.       Его слушали робко и завороженно, пока он с обычной лёгкой улыбкой рисовал мелодией те картины, что казались ему самому прекрасными и умиротворяющими: ласковая зимняя ночь, кружащиеся в танце снежинки, молочный свет луны, струящийся из окна… тёплые руки родного существа, улыбающиеся губы и добрые глаза, мелькающие на границе яви и сна. Ощущение покоя и безопасности.       Уже когда он заканчивал, из-за двери смутно донёсся запах принцессы Йору, которая, видимо, тоже решила послушать. Она оставалась там, не проходя в сами покои, до тех пор, пока Хигеки не убедился, что все заснули. После этого с неслышным вздохом — и не без затруднений — поднялся, стараясь двигаться как можно тише, и унёс с собой фонарь. Не то чтобы он нуждался в освещении, но засыпать со светом кое-кому оказалось легче. Химэ почему-то все ещё ждала в коридоре — свет и тень играли на её холодном спокойном лице. — Какая прекрасная мелодия, — вместо очередной язвительной насмешки негромко сказала Идзаёй. — Впервые слышу. А как она называется? — Спасибо, — он даже растерялся от столь открыто выраженной похвалы с её стороны и чуть склонил голову в вежливом жесте выражения благодарности. — Это мелодия моего собственного сочинения, поэтому ты никогда раньше не встречала её. Она называется «Воспоминания в лунном свете». — А мне сможешь спеть? Ну, не сейчас. Когда-нибудь. — А ты тоже нуждаешься в этом, чтобы заснуть? — несколько неуклюже попытался пошутить ханъё. На самом деле, сейчас он не был расположен ни к каким шуткам.       Химэ, однако, ухмыльнулась. Лишь губами. Желто-зелёные глаза фамильного цвета, в этот час не скрытые маскировкой, остались холодными, как камень, а взгляд их был не менее твёрд. — Я не нуждаюсь в том, чтобы спать, в первую очередь, — он отлично это знал. Йору спали довольно редко и недолго, если не были ранены и не нуждались в восстановлении сил. — Мне просто понравилось. Очень умиротворяюще, лучше медитации. — Хорошо, — он кое-как выдал ответную улыбку. Тоже одними губами. — Зови меня, если будешь нуждаться в умиротворяющем пении. — Замётано, Хигеки.       К огромному удивлению Ями, в течение времени стало понятно, что принцесса Йору взяла на себя труд пытаться развлечь его общением. Ранее выбор темы и поддержание течения беседы всегда были заботой Хигеки — и он специально выстраивал все в угоду химэ, чтобы она не утратила интереса к нему. Сейчас у него не находилось желания и внутренней энергии, поэтому Идзаёй переняла его функцию. Это оказалось неожиданным, и он и впрямь был благодарен за подобную любезность, но стоит признать… стоит признать, что получалось у Йору не слишком хорошо. Она предпочитала начинать и поддерживать разговор грубоватыми колкостями или же выбирала такие предметы, обсуждение которых было верхом бесцеремонности. — Эй, Хигеки, — как-то без намёка на плавное подведение к теме выдала Идзаёй за вечерним чаем. — Разве иероглиф «дзё» в названии «дзёрогумо» не означает женщину, а?       Ханъё тихо вздохнул и улыбнулся без особенного энтузиазма. Он все ждал, когда же она пошутит об этом. Удивительно, что это случилось только теперь. — Да, действительно, «дзё» в «дзёрогумо» означает женщину. Воздержусь от восхищения тем, что к пятнадцати годам ты можешь узнать иероглиф из основной сотни. И что же?       Идзаёй пытливо прищурилась. — Да ничего. Просто я в этой связи подумала, что ни разу не видела чистокровного дзёрогумо мужского пола. — Направление твоей мысли все ещё ускользает от меня, — ханъё как можно более непринуждённо пожал плечами. Он догадался, к чему всё идёт, и ему уже хотелось это закончить. Кто вообще открыто говорит о чём-то подобном, чёрт побери? — Всем известно, что в своих человеческих телах дзёрогумо — красивые женщины. Это действительно женский ёкай.       Она засмеялась. Принцесса Йору смеялась очень редко, и звук этот был пронзительным и резкими. — То есть в демонической форме ты паучиха, а?       Хигеки огромным внутреннем усилием удержал на своём лице милую улыбку. Боги великие!.. Ладно манеры, но чувство такта… хотя бы малейшее… хотя бы смутные намёки на чувство такта!.. — У меня нет демонической формы, — благодаря своё терпение за возможность придерживаться мягкого невозмутимого тона, гладко отозвался он. — Из-за того, что я мало ем, моему телу не хватает энергии для того, чтобы преображаться. — И как же они размножаются? — вслух задумалась принцесса. — От союза с человеком рождаются полукровки, а чистокровные все женщины. Хм, интересно… паучихи откладывают яйца, если хотят завести деток, магическим образом обходясь без мужских особей? — она снова хохотнула. — Хигеки, ты не хочешь деток? По-моему, ты отличная мама. С этими приблудными во всяком случае отлично справляешься. — Идзаёй! — все-таки не выдержал Ями. — Это в высшей степени бесцеремонно. Пожалуйста, давай закроем вопросы, связанные с моей половой принадлежностью. В демонической форме, если мне когда-нибудь удасться её обрести, у дзёрогумо вообще нет пола и, соответственно, никаких репродуктивных систем. Кажется, ты заявляла, что тебе доводилось убивать взрослых ёкаев этого вида. Почему же ты почти ничего о них не знаешь? — он вернул своему голосу мягкую насмешливость и уточнил. — Разве Йору не должны что-то изучать о тех, на кого они охотятся? — Во-первых, слово «репро-что-то-там» звучит как какой-нибудь дурацкий заговор. А во-вторых, доводилось убивать, а не расспрашивать их о размножении, — невозмутимо отозвалась химэ. Она абсолютно не смутилась, ни на сотую долю. — Я знаю только то, что может пригодиться в охоте. А это не так уж много. Например, я не имею понятия, откуда берётся большая часть ёкаев. Дзёрогумо в том числе.       Ханъё закатил глаза, выражая, что он думает о методах клана Кровавой Лилии. Как же это похоже на них! Убивать существ, даже не пытаясь узнать, откуда они берутся!       «Хотя, — мелькнула в голове унылая мысль. — Хотя по крайней мере в этом Йору как раз-таки похожи на любое общество, не правда ли?».       Вслух же он снисходительно пояснил, избрав ту самую назидательную учительскую интонацию, что более всего нервировала Идзаёй: — В таком случае спешу тебе сообщить, что дзёрогумо, бакэнэко и многие другие ёкаи, имеющие физическое тело, не размножаются естественным путём. Дзёрогумо вырастают из обычных пауков, которые впитали в себя сильную негативную энергию. Для этого паукам достаточно находиться рядом в момент совершения жестокого убийства или проведения тёмного ритуала, например. После этого они очень долго растут, инстинктивно прячась и обретая зачатки сознания. Чем больше дзёрогумо ест, тем сильнее он становится и тем больше осознанных мыслей возникает у него. Процесс этот очень медленный. Чтобы дзёрогумо стали такими, какими ты убивала их, то есть взрослыми, умеющими использовать магию и принимать человеческий облик, требуется не меньше пятисот лет.       Она выслушала его лекцию с необычайным любопытством, абсолютно бесцеремонно опираясь локтями и всем корпусом на хрупкий чайный столик. Видимо, ей и впрямь было интересно. Что ж… что ж, иногда её непосредственность была довольно очаровательной, несмотря на выбор темы. — А ты, как для ханъё, как раз-таки очень много знаешь, — вполне нейтральным тоном заметила принцесса. — Мамочка научила? — Нет, — уже чуть резче и холоднее, чем обычно отозвался Хигеки. Он ничего не помнил о своей матери, что совсем не удивительно. Она была рядом лишь тогда, когда ему было меньше года. — Я сам узнал. Не так уж мало сведений, если как следует поискать в правильных источниках, — нужно же было хоть как-то понимать вторую половину себя.       Идзаёй, видимо, поняла, что и впрямь его чем-то задела (вот удивительно!), и ненадолго замолчала, опустив взгляд. Её лицо сделалось холодным и жёстким, но пальцы мерно застучали по дереву, словно стараясь через этот быстрый звук выразить раздражение. И на какое-то время повисло тяжёлое молчание.       Хигеки неохотно подумал, что, похоже, теперь извиняться стоит ему. Хотя химэ Кровавой Лилии никогда не демонстрировала эмоциональной чувствительности — обидеть её одним лишь изменением тона не было реально, — ему не следовало её отталкивать. Никогда. — Знаешь что? — внезапно спокойно заговорила принцесса, когда ханъё уже почти собрался с мыслями и даже сочинил небольшую речь в оправдание своей нетипичной резкости. — Я вот с тобой довольно долго живу. И ты, вроде бы, безобиднее некуда, и сердце у тебя доброе до нелепости, и вообще ведёшь ты себя иногда так по-идиотски благородно, как будто вместо мозгов цитаты из умных книжек, хоть даже и мозгов-то самих много. Но иногда посмотришь в глаза, а там — холод. Чёрт скажет, — она поморщилась, потому что никогда не имела привычки выражать свои впечатления сколько-нибудь тонко. — Такой… пронзительный холод, как будто вытягиваешь руку, кладёшь её на лёд и держишь, пока кровь не замедляет свой ход. Вот так это ощущается. Редко, конечно, но бывает. Например, всякий раз, когда речь заходит, хоть даже косвенно, о твоей матери. Что с ней такое, а? Или это тайна?       Он был без преувеличения изрядно удивлён, потому что, пожалуй, не ожидал найти в принцессе подобной проницательности. Ями отлично чувствовал в себе этот зябкий, болезненный, временами невыносимый холод, но он даже понятия не имел, что это отражается в его глазах. Конечно, данная тема была последним, что ему хотелось бы обсуждать, когда он чувствовал себя и без того плохо, но… но всё-таки Идзаёй старалась, проявив к нему удивительную для Йору внимательность. Было бы просто невежливо и неблагодарно не выразить хоть какого-то поощрения её стремлению понять его. — Если это доставляет тебе дискомфорт, то я хочу попросить прощения, — пробормотал он, незаметно выдохнув и уставившись в свою чашку. Чай был почти не тронут. — Ничего такого, Идзаёй, правда. Просто тема моей матери сложная и спорная. — Я не такая нежная, чтобы подобные вещи доставили мне дискомфорт, — фыркнула Йору. — Просто это как-то… странно? У тебя что-то особенное с этим? У меня тоже тема матери ну очень спорная. Чинэтсу личность интересная, и ты наверняка можешь себе её представить. Я о ней бы тоже ни за что не вспомнила с теплом. Ну разве что в контексте того, чтобы эта сука горела в аду, — она усмехнулась. — Но от твоего холода аж морозит, что очень дико, если тебя знать. Даже меня морозит. Так что… что там такое? — Ничего, — тихо повторил Хигеки. Он всё ещё смотрел на зеленоватые разводы на чашке. — Просто родить ребёнка от человека — это ведь большая жертва. Моя мать не могла принимать демонический облик, пока вынашивала меня, иначе изменения тела уничтожили бы плод в утробе. Это значит, что скорее всего она долго голодала, все девять месяцев. Но… зачем? Я до сих пор не знаю, была ли она монстром, преследовавшим какие-то хитрые цели, или… или она просто хотела стать похожей на людей. И если второе, то за стремление к человечности она поплатилась дорого, — куда дороже, чем он в этих проклятых тоннелях недавно. — Её убили, когда недолгое время спустя обнаружили за трапезой и вся правда раскрылась. Но ведь она в конце концов не могла бы не есть, хотя это и означало чью-нибудь смерть, — он поморщился и замолчал.       Не нужно было говорить об этом. Ни к чему. Его стремление к человечности и так… и так начало раскачиваться на и без того тонком канате. Хигеки знал, разумеется, что он, даже после всего произошедшего, не пойдёт охотиться и пить до дна людей вокруг.       Но мир людей такой уродливый, Великие Боги. Он не менее уродливый, чем истинный облик монстров, вроде его матери…       Слишком явственно судьба недавно продемонстрировала ему, что пытаться быть хорошим человеком, не имея больших возможностей, — почти равносильно приговору. Мир людей полон зла, от которого нужно защищаться. Мир людей полон ненависти, от которой не спастись милосердием.       А чудовища, стремящиеся к лучшим проявлениям человечности, окажутся в этом мире беспомощными вдвойне. — Ты слишком много думаешь, — вдруг сказала принцесса Йору, как будто прочитав его мысли. Она бесцеремонно завалилась набок, оказавшись в полулежачем положении. — Не строй ад вокруг себя. Я прям отсюда слышу, сколько у тебя вот здесь вот, — она многозначительно постучала себя пальцем по виску, — копится, что аж до такого холода доходит. Прекращай ты это, Хигеки, прекращай.       Он поднял взгляд и вернул обычную мягкую улыбку на свои губы. — Давай обсудим что-нибудь другое, если ты не против, — вежливо и по возможности доброжелательно попросил он.