Обломок песни под сердцем

1689 год 2-й эпохи

      Король Мертвых поднялся и провозгласил зычным голосом, пронёсшимся над собравшимися единым порывом: — Склонитесь!..       И всё разом смолкло: осталось лишь надсадное, хриплое дыхание. Жуткая толпа, ощетинившаяся сотнями рогов, хвостов, выпущенных когтей и оскаленных клыков, замерла, превратившись в подобие чудовищных статуй. Даже бледные голубые огни, спустившись к остальным ёкаям, замерли и беззвучно повисли в воздухе, бледно мерцая, как фонари.       Повисшую густую тишину разорвал лишь короткий, полный насмешливого торжества, звон ритуальных колокольчиков.       Участники Призрачного Шествия низко склонились и разошлись, давая дорогу, — из завесы сгустившего белого тумана, будто из-за грани иного мира, выплыла такая же белоснежная фигура. Она ступала столь легко и плавно, будто не шагала по земле, а скользила по воздуху. Тяжёлое праздничное облачение из бесконечных слоев накидок колыхалось лишь едва-едва. Оно казалось невесомым, как если бы это была не ткань, а ледяной туман.       За белоснежным силуэтом, чуть позади, следовали двое других, ниже почти на голову: две служанки с улыбающимися бумажными лицами. В правой руке каждая несла шлейф, а во второй, словно издеваясь над молитвами живых людей, — жезл гохэй, на котором вместо двух лент было три. Это были два злых духа, заключённые в ярко раскрашенные деревянные тела пустых марионеток. Их алые, словно кровью нарисованные, веселые гримасы внушали настоящий ужас. Это они издавали звон — к их широким поясам были привязаны маленькие колокольчики.       Невыносимым холодом посмертия веяло от дзёрогумо и двух её спутниц. Благоговели даже демоны и мертвецы.       У Идзаёй перехватило дыхание, но она всё равно чуть вытянула шею, жадно разглядывая дзёрогумо, которая должна была пойти во главе парада. Она пыталась уловить даже запах, узнать в нем знакомые нотки, но вокруг было слишком много нечисти. Химэ оставалось только смотреть, стараясь не упустить ни единой детали, увидеть… или не увидеть подтверждения того, во что она то ли очень хотела, то ли боялась поверить.       Руки дзёрогумо были спрятаны в длинные рукава, достающие до земли, а лицо закрывала деревянная маска. Лишь иссиня-черные волосы, особенно выделяющиеся на фоне белоснежного одеяния, были не собраны в праздничную причёску, а распущены — эта единственная деталь разительно отличала издевательское демоническое подобие от человеческой торжественной религиозной церемонии. Тёмные пряди струились по плечам и по лопаткам, и принцесса Йору смотрела за этим как завороженная.       Дзёрогумо остановилась прямо напротив неё. За прорезями маски Идзаёй не могла различить чужих глаз, как будто бы их и вовсе там не было, как будто бы там, за маской, вообще ничего не было, кроме густой ночной тьмы.       Ёкай чуть наклонила голову, а потом небрежно кивнула, указывая на место между ней и служанками. В этом лёгком движении неведомым образом прозвучала невидимая и неслышимая мягкая усмешка. — Ты пойдёшь рядом, — прозвенел тонкий голосок одной из марионеток. Он казался лишённым выражения, как если бы фразу произнесла заводная игрушка, но тем не менее между слов гнездилась бесконечная злоба. Злоба слишком чудовищная, чтобы быть направленной на кого-то конкретного. Опаляющая всё без разбора.       Идзаёй пожала плечами и встала по правую руку от дзёрогумо. Получалось, что она была на полшага впереди служанок, но на полшага позади хозяйки (или, если небеса и впрямь шутят столь издевательски, хозяина) парада. Когда принцесса заняла это место, они, уже вчетвером, двинулись дальше, столь же неспешно, как если бы решили прогуляться по саду.       Идзаёй чувствовала, что правая сторона её тела — там, где струился белый шлейф — налилась стылым могильным сквозняком и словно обратилась в лёд. Не так-то просто оказывалось шевелить руками и ногами: их будто бы снова сковала трупная неподвижность, будто сердце замедлилось, намериваясь остановиться. Лопатки жгло от невыносимого зла, от смертельной жуткой ярости. Вдвойне страшно было бы обернуться и увидеть их источник — эти улыбающиеся неживые лица.       Колокольчики мелодично позванивали через равные промежутки времени. Толпа скалилась и тихо порыкивала в нетерпении, но никто не смел расшуметься раньше времени.       «Так странно, — подумала химэ. — Я сейчас спокойно иду рядом с этими тремя существами. Если бы мы встретились в другой час, это обернулось бы тяжёлой битвой. Всё это злые ёкаи огромной силы».       Но сейчас она сплетали свою поступь с их невесомыми шагами. Да, ведь, в конце концов, справедливо сказать, что и она — призрак давно минувших дней. Призрак мимолетного счастья, стоившего слишком дорого.       Как-то неуместно, неожиданно даже для себя Идзаёй вдруг безотчётно отметила, что эта дзёрогумо лишь немного выше её самой.       «А какого роста был… — она заставила себя сформулировать мысль до конца. Произнести хотя бы в своей голове имя, которого она так тщательно избегала по пути сюда и ещё раньше, последние месяцы, годы, десятилетия. — …Хигеки Ями-но-Шин?.. Да и как он выглядел, наконец?».       Она прекрасно помнила, каким он был двести пятьдесят четыре года назад, когда им обоим было по пятнадцать лет. Помнила долгие зимние ночи в полупустом замке в глубине заснеженного леса. Помнила, как выглядело его лицо, прикрытое тенями. Помнила плавные движения, помнила голос и сладкий запах. Тогда они были одного роста. Ну а потом?.. Потом, когда они оба выросли и изменились? Каким он был перед её смертью? Перед своей смертью?..       Её неподвижные губы чуть дрогнули, скрыв неуместную мрачную усмешку.       Нет, этого она никак не могла вспомнить. Наверное, её бедное сердце предпочло, чтобы в её памяти Хигеки Ями-но-Шин остался только таким.       «А ведь всё могло быть закончиться хорошо, любовь моя. Да, разумеется, не тем безоблачным светлым финалом, который так естественен для историй любви, но хотя бы хрупким, болезненным счастьем — это было возможно».

«Эта девушка лжёт. Она лгунья, лгунья, лгунья!.. Несомненно, она — лгунья!»

      «Я просто выполняла обещание! — не выдержав, ответила Идзаёй. — Это была твоя вина, а не моя!»

«Этот юноша лжёт. Он лжец, лжец, лжец!.. Несомненно, он — лжец, лишившийся совести!»

      Холод сделался ещё более всепоглощающим. Он словно изливался из распахнутого кем-то древнего склепа.       А дзёрогумо, пройдя ещё несколько шагов, наконец остановилась. Так же плавно, словно в танце, она развернулась к участникам Призрачного Шествия, оставшимися чуть позади. И ничего, совершенно ничего, нельзя было угадать в этих непринужденных движениях. Выдержав паузу, она наконец подняла руки.       Толпа демонов и мертвецов взревела так, что впору было оглохнуть.       Ночной Парад Сотни Демонов начался.

***

1435 год 2-й эпохи

      «Кто бы вообще мог подумать, что меня будет есть дзёрогумо, а я буду сидеть безмозглой влюблённой дурой?» — внутренне хмыкнула принцесса.       Она насильно заставила себя расслабиться и сбросила все защитные чары, которые скрывали её ауру. Положение было не самым безопасным, она не привыкла оставаться настолько открытой — это было гораздо интимнее, чем если бы она скинула одежду.       Хигеки то ли до сих пор сомневался, то ли у ёкаев тоже были обязательны какие-то ритуалы перед трапезой. Во всяком случае он просто перебирал и поправлял её почти высохшие в тепле волосы. Его невесомые прикосновения оставляли ощущение лёгкой прохлады на коже. От них разбегались мурашки. — Что, вот так сразу, и даже без песни? — пошутил он. — На меня твои ёкайские песни всё равно никак не подействуют, — скептически напомнила Йору. — Не тяни.       Он вздохнул, усаживаясь чуть иначе. Улыбка ушла с его лица, и он медленно повторил, пристально и даже требовательно глядя ей в глаза: — Обязательно останови меня, если почувствуешь, что что-нибудь не так. — Иногда я понимаю слова с первого раза, — подтвердила принцесса. — Приятного аппетита.       Он никак не ответил на её последнюю шпильку, перестал наконец баловаться с её волосами и вместо этого оставил руку между её лопаток. Идзаёй почувствовала, что саму её суть слабо кольнуло, будто бы незримой тонкой, но острой иголкой. Сквозь ткань одежды на спину чуть-чуть — не так, чтобы это сделалось хоть немного больно, но на самой грани этого — надавили тонкие пальцы, на которых удлинились обычно спрятанные когти.       Это было… очень странно. Все инстинкты кричали, что она немедленно должна встрепенуться, должна защищаться и атаковать. Рядом с ней враг, природный враг. Он на неё покушается. Она в опасности, она слишком открыта. Нужно что-нибудь сделать!       Однако та часть её сути, что была близка человеческой, напротив, замирала в благоговении и каком-то трепетном восторге. Это было даже немного… приятно. Силы и впрямь оставили её, мышцы окончательно расслабились и чуть-чуть потянуло в сон. Сознание прикрыло мягким покрывалом ленивой, ласковой неги, и мысли утихли, сделались неповоротливыми, как после долгого глубокого сна. Ладно, это было приятно даже не немного. Она словно вошла в теплое лесное озеро и легла, покачиваясь на волнах, слишком разнеженная, чуждая любым страхам и волнениям. — Это чтобы жертва не надумала сбежать со стола? — насмешливо спросила она вслух. — Да, полагаю, замысел природы был таков, — негромко подтвердил ханъё.       Он прервался буквально спустя минуту. Против собственной воли Идзаёй испытала от этого лёгкое сожаление. Такое небольшое время, пожалуй, не нанесло бы никакого вреда даже человеку. Стоило Хигеки остановиться, как её сознание почти тут же прояснилось. И не было никакой слабости или усталости — жизненный источник Йору был столь силён, что подобные потери энергии и впрямь оказались сущей мелочью. Лишь в теле осталось, пробегая лёгкими тающими искрами, глубокое блаженное умиротворение.       Закончив трапезу, Хигеки посмотрел на химэ спокойно, но очень внимательно, как будто стремясь различить в ней признаки недомогания. В его глазах ещё играли алые отблески демонического сияния, и… честно признаться, это выглядело прекрасно и чарующе. И обволакивающая тьма, и отблески света были в этих глазах.       Идзаёй обняла его за шею и поцеловала.       Принцесса была уверена, что она — единственный человек (ну, хотя бы относительно человек), с кем целовался он. Но тем не менее она не помнила, чтобы кто-то делал это лучше, чем он. И… и, проклятие, его невыносимо сладкий запах всё ещё отменно дурманил ей голову. В нём все было таким сладким, таким приятным, таким обволакивающим и мягким, что к нему хотелось тянуться, хотелось поближе прижаться и… и, возможно, целиком ему довериться. Уступить.       Он тоже обнял её, совсем легко, почти неощутимо. Ткань длинных рукавов задела ее кожу, как будто намерено дразня. Волна горячих мурашек вновь пробежала вдоль позвоночника, и Идзаёй почувствовала, что в конце концов она тает. Что она окончательно становится мягкой и податливой. Она готова была последовать за любым его приглашением.       Видимо, зря она столь уверено заявляла, что на неё не действуют чары колдовского народа. Теперь она вполне могла понять, почему жертвы дзёрогумо умирали с блаженными улыбками.       Хотя она сама предложила ему свою жизненную силу, хотя она сама потянулась и поцеловала его, хотя её движения все ещё пытались остаться уверенными и требовательными, именно в тот вечер она впервые признала, пусть в глубине себя, что она в его власти. Впервые она принадлежала ему — так, как никому до этого. Так, как никому никогда не принадлежала позже за долгие-долгие столетия своей жизни.