Обломок песни под сердцем

1689 год 2-й эпохи

— Нынче опасно бродить в одиночестве, уважаемая госпожа, — заметил хозяин дома, принявшего ее ветренным весенним вечером. Молодой мужчина ходил с тростью, и было вполне понятно, что ходить даже так ему тяжело. Его неловкие движения напоминали животное, уже пораженное стрелой на охоте, но отчаянно продолжающее бороться за жизнь. — Всюду разбойники и беззаконие. Вы подвергаете себя опасности.       Ночная птица, тяжело севшая на крышу, ответила коротким тревожным вскриком. Идзаёй услышала, как когти коротко царапнули глиняную черепицу. Это был дурной знак.       В зале горел жарко растопленный огонь, и несколько людей разделяли скромную трапезу. Хотя дом был просторным, здесь не было ни одного признака роскоши: ни ваз, ни статуэток, ни красивых ширм. Даже у алтаря в углу лежали лишь едва живые цветы. Обстановка была очень бедна, если не сказать, что убога, а в деревянных пиалах перед гостьей, как и перед хозяевами, лежали только грубый бурый рис и безвкусные моченые сливы. Единственный сосуд с сакэ, который приказала принести хозяйка, стоял не тронутым.       Идзаёй, придержав чуть выцветшие в странствии рукава, сложила руки в вежливом выражении благодарности. — Спасибо за доброту, — коротко ответила она. — Но я иная, мои силы велики, и мне ничто не угрожает. Ни разбойники, ни злые духи.       Разумеется, об этом все присутствующие догадались. Возможно, ее и не пригласили бы столь радушно, если бы не понимание, что никакая женщина, кроме сильной иной, в эти мрачные времена не решилась бы странствовать пешком без сопровождения. — Да, наступила тяжелая пора, — вздохнула хозяйка дома. Она явно была намного старше своего мужа, однако у неё было широкое милое лицо и печальный ясный взгляд. — Боги разгневались на нас. Не знаю даже, переживем ли мы следующую зиму. Станешь сеять поле — непременно наткнёшься на мертвеца. В колодцах грязь и зараза, только на прошлой неделе в соседней деревне из колодца вытащили гниющий труп!.. И эту мерзость пили дети!.. Всюду бродят озлобленные духи, и ночами до нас постоянно долетает их скорбный плач. Я не думала, что нам выпадет жить в такое страшное время! — Это правда, — согласилась Идзаёй. Она вовсе не искала приюта, она искала разговора, который мог подсказать ей что-нибудь. А ещё хотя бы небольшого напоминания себе, что она пока умеет разговаривать. — После того, как на земли кланов явился этот тщеславный чародей с запада и повелел назвать себя королем, он принёс нам беды. Было очевидно, что такой древний клан как Ями-но-Шин никогда не признает над собой господина. Но я слышала, что недавно заключили мир? — Этот мир лишь от того, что для войны истощены все возможности, — досадливо и решительно ответил хозяин. — Я так думаю. Даже двух лет не пройдёт, как они снова друг на друга накинутся. — Ах, и кому сдалась проклятая гордость этих настырных некромантов! — горько воскликнула женщина. — Разве нам есть разница, какой правитель собирает дань? Разве живут хуже те, кто склонился и признал над собой короля с запада?.. Мы ведь ни в жизни не увидим наших господ, а между тем я схоронила двух старших сыновей и первого мужа на их войне. Мы каждый день засыпаем в страхе, что огненный смерч сожжет и нас тоже, а если не он, так нас прикончат голод и лишения. И конца-края этому нет! — А я верю, что однажды будет весна, — вдруг пробормотала хозяйская дочь. Ей было лет шестнадцать, и Идзаей даже не запомнила ее имени: — И поля снова зацветут. Война закончится, и люди снова будут жить в мире и согласии. Да, я верю, что мы увидим эту весну, матушка! — Дитя! — вздохнула мать. Вздох этот был полон скорее горькой тревогой, чем укором или умилением над наивностью юности. Тревога, очевидно, была о том, что юность окажется подобна ветке цветущего дерева, которая будет сломлена, прежде чем бутоны раскроют лепестки навстречу солнцу.       Идзаёй пронаблюдала за этим коротким разговором со странным любопытством. Она была весьма далека от людей и их незатейливых тревог, но сейчас вдруг короткое болезненное чувство орошило ее иссушенное сердце. И она сказала со всей доброжелательностью, которая у нее была: — Конечно, так и будет, дитя, — она беззвучно положила деревянные палочки и продолжила: — Несмотря на этот юный облик, мне довольно много лет. И уж конечно, даже после самой суровой зимы весна наступала непременно. Сколько я живу, всегда бывало так. Это так же естественно, как смена дня и ночи. И я вижу, что дух ваш крепок, и все вы увидите новую весну.       Хозяйская дочь радостно вскрикнула и захлопала в ладоши — ее глаза озарил светлый отблеск. Мать шикнула на нее, отчитав за дурные манеры, а хозяин дома не сказал ничего.       Посидели еще немного, развлекая друг друга праздной болтовнёй, и ближе к полуночи разошлись спать.       Идзаёй, которая вовсе не нуждалась во сне, молча улеглась на жесткий футон, набитый опилками. Ей отвели одну из лучших комнат, но она слышала, как за тонкими стенами скребется холод. Алтарь с ужасно выполненным изображением богини напомнил ей древнее приключение, когда они вместе с Хигеки впервые столкнулись с Тёмной Мико и дзёрогумо Цукиёси.       «Удивительно, что это существо до сих пор ползает среди живых», — фыркнула про себя Идзаёй, быстро расчесывая волосы. Это было больше двухсот лет назад!       Интересно, страдали ли окрестные земли от присутствия этого древнего монстра?.. Об этом сегодня никто ничего не сказал. Страданий и без того достаточно.       Признаться, ободряющие слова принцессы, сказанные за столом нищему семейству, были ложью, но эта ложь прозвучала хорошо и уместно. Всегда легче продолжать бороться с испытаниями, вспоминая о благом предсказании странствующей иной. Никому от этого не будет хуже.       Сон долго к ней не шел, хотя химэ понимала, что она не ложилась уже так долго, что отдохнуть стоило бы даже ей.       Холодный сквозняк метался по дому, словно приговорённый, заточенный в клетке.       «Да, похоже, что грозное могущество клана Ями-но-Шин уходит в прошлое», — подумала Идзаёй, бродя на границе бодрствования. И хотя Ями и Йору были смертельными врагами во времена ее юности, угасание Ями не вызвало у неё подлинного злорадства. Возникло скорее странное сожаление, что ещё что-то, что она запомнила, с чем жила бок о бок, что казалось когда-то почти незыблемым, тает в небытии.       В самый тёмный час Издаёй окончательно надоела неподвижностью тишины, и она вышла на улицу. Вокруг было пусто — деревня давно спала.       Химэ бросила один короткий взгляд на небо, усеянное бесчисленными звёздами. Уже миновала холодная бесснежная зима — весна снова повеяла теплом и надеждами, и эти же самые звёзды, еще недавно по-зимнему холодные, снова стали чуть ярче, чуть ближе, и птицы снова запели, а деревья вытянули к солнцу обездоленные ветки. Первые листья уже робко подхватывали напев ветра, и земля выдыхала сырое тепло.       Говоря откровенно, она никогда не любила весну.       Из дома выскользнул одинокий оранжевый огонёк.       Рядом раздались шаги — это юная дочь хозяйки вышла на крыльцо, невесть что высматривая в ночной темноте. Она закрывала от ветра пламя, горящее в маленькой лампе, но держала лампу высоко, будто надеясь осветить кому-то дорогу.       Идзаёй, ничего не говоря, стала ждать, что произойдёт дальше. Если бы девица собиралась приветить сердечного дружка, то, уж наверное, таилась бы побольше, а она стояла вовсе без оглядки, без стыда и без опасения.       Минуты стремительно утекали одна за другой, но никого не было на горизонте.       Не меньше часа минуло, прежде чем девица, замёрзнув, видно, стоять без движения, поджала губы с мимолетным разочарованием. Она опустила руки с лампой, скорее всего ужасно уставшие, но уходить не поспешила, — сердитая складка между ее бровей быстро разгладилась. Зябко переступив с ноги на ногу, она поплотнее закуталась в хаори — и вдруг запела.       Это было бесконечно далеко от изящного переплетения слов и нот, которые можно было услышать от дзёрогумо. О, это была просто незамысловатая песенка, сочинённая среди лесов и полей людьми, не знавшими правил. Обнаженная искренность доверчивого сердца!

Жить! Как хочу я жить!.. Вольной птицей быть! Ночь, Помоги мне, ночь, Все преграды прочь…

      Голос девушки ещё не окреп, но незатейливая мелодия лилась во мраке, полная искренней диковатой прелестью. И что-то неведомое наполняло её силой.

Жить — Для любви одной. Любить — Как никто другой.

      «Я тоскую, — призналась Идзаей, слушая о чужих чувствах, и это мучительное признание перед собой было полно одной лишь бесконечной усталости. Ни прежней озлобленной решительности для борьбы, ни кипучей досады, ни задиристого вызова. Все давно ушло. В конце концов она просто одинокая старуха. — Я так тоскую… желаю ли я на самом деле хоть чего-нибудь, кроме как снова услышать, как поёшь ты?» — Разве ты не боишься злых духов, дитя? — спросила Идзаёй, когда девушка закончила. — Не стоит выходить петь в одиночестве, мало ли, кто устремится на свет твоей лампы.       Та в ответ лишь улыбнулась и покачала головой. — Это просто истории, чтобы пугать друг друга, — улыбка её была чуть горькой. — Здесь нет злых духов, которых слышит матушка. По ночам воют лишь ветер да её собственная тоска, которую она не в силах обуздать. Вот уже четыре месяца я каждую ночь выхожу, чтобы зажечь лампу для моих друзей, но ещё ни разу никто не нарушил нашего спокойствия, — она повернула голову и посмотрела на Идзаёй прямым долгим взглядом.       Идзаёй посмотрела на неё тоже. — Твои друзья должны были вернуться? — спросила принцесса.       Девушка засмеялась. — Нет, — просто ответила она. — Если честно, они вообще не говорили мне, что когда-нибудь вернутся. Но я каждый раз думаю: а вдруг они недалеко? вдруг ненароком окажется, что им случилось проходить мимо? Даже если они не заглянут увидеть меня, они заметят этот огонёк и поймут, что Сафу их ждёт, и им будет приятно.       Идзаёй не нашлось, что ответить на это. — Госпожа, я вижу в ваших глазах мудрость вечности, — после недолгой паузы сказала девушка, которую, оказывается, звали Сафу. Она подошла чуть ближе. — Вам наверняка ведомо многое, и вечером вы возвестили нам благое предзнаменование, — она склонилась, выражая признательность. — Но могу ли я взять на себя дерзость попросить ещё о вашей мудрости… в благодарность я отдам вам своё колье из ракушек, если только оно вам понравится. Оно довольно красиво, госпожа!       Идзаёй почти стало смешно. Неровен час ей предложат симпатичный темари или гербарий из полевых цветов.       Она впервые как следует рассмотрела лицо своей юной собеседницы, хотя девушки, едва вошедшие в пору девичества, между собой все похожи. Сафу была бледна, миловидна, однако, вглядываясь внимательнее, можно было заметить, что бледность её коже придаёт не только недостаток еды, но и тонкий слой дешевой пудры, если только назвать пудрой рисовую пыль. От природы Сафу была скорее смугла. У неё были тёмные глаза и почти сизые тонкие губы.       И мысль, которой принцесса Йору почти страшилась, поднялась со дна ее разума и встала во рту сухой горечью: «Наша дочь в таком возрасте наверняка была бы необыкновенно прелестна». — Оставь себе свою драгоценность, дитя, — сказала Идзаёй после небольшой паузы. — Ты можешь задать вопрос, если хочешь. Моя мудрость не столь безгранична, как могло тебе представиться, и с моей стороны было бы неправильно взять за неё слишком великую цену.       Сафу выдохнула и снова поклонилась — гораздо ниже, чем до этого. Помедлив с мгновенье, она достала из рукава чётки, сверкнувшие драгоценным блеском, и совсем тихо спросила: — Жив ли тот, кто подарил мне это?       Идзаёй молча взяла в руки чётки. Они никак не могли принадлежать семье, которая ела только бурый рис, а сливы почитала за угощение. Это была тонкая и искусная работа — каждая нефритовая бусина была аккуратна и изящна. Перебрав их, Идзаёй увидела плотную золотую нить. К чёткам был прикреплён драгоценный амулет — простой, но великолепно сделанный. — Это знак варварской богини? — спросила химэ. Кончики её пальцев опалило холодком.       «Это амулет, снятый с мертвеца, — заметила она про себя. — Его носил мертвец, от него тянет тленом».       Сафу же улыбнулась несколько беспомощно. Она меньше всех на свете походила на человека, готового обворовывать трупы. — Да, знак лотарской богини Идунн, — подтвердила она. — Но это просто так… талисман на удачу, безделица. Подарок. Я думаю, наши боги не разгневаются за такую мелочь. Вы же не разгневаетесь, правда? Только не говорите матушке, она станет переживать.       Идзаёй лишь кивнула. — На что же здесь гневаться? Этот амулет подарили тебе с искреннем желанием защитить, вложив в него сильные чувства, — она не лгала, но и не говорила всей правды. — Опасности обходят деревню стороной, потому что ты живешь здесь. В знаке самом по себе нет и не может быть ничего дурного.       Сафу просияла.       Сафу, не желая угнетать столь трогательную надежду, уже собиралась сказать что-нибудь мягкое и мудрое по поводу быстротечности времени и изменчивости мира, как её восприятие вдруг встрепенулась.       «Мне не показалось?..»       Идзаёй, почти не изменившись в лице, поднесла чётки чуть ближе к себе и втянула запах. — Ах, госпожа! — будто опомнившись, воскликнула Сафу, невольно отвлекая её: — Умоляю, пусть вас не оскорбит, что я, владея золотом, предложила вам ожерелье из ракушек!.. Эту вещь я никак не могу ни продать, ни передарить, не даже поднести богам. — Откуда она у тебя? — спросила Идзаёй. Она улыбнулась и попросила весьма вежливо: — Пожалуйста, расскажи мне чуть подробнее, и мне будет гораздо легче дать ответ на твой вопрос. Я погадаю тебе и дам более точное предсказание, а ты взамен поделишься своей историей, как тебе такой уговор?       В амулете определённо была ёки.Очень похожая на паучью. Её, однако, оставалось настолько мало, что понять что-то было практически невозможно.       Чтобы не вызывать у девушки беспокойства, Идзаёй вернула ей чётки, и Сафу поспешно спрятала их обратно в рукав. Самым важным было узнать, где и когда ей встретился демон паук. — Эта история так невероятна, — чуть смущенно пробормотала Сафу. — Боюсь, вы мне не поверите, если я расскажу все, как было. — И все же расскажи, — настояла Йору-химэ.

***

То же время

      Воздух пах тленом и кровью, да и темно было совсем как в могиле. В густом, как деготь, кровавом духе смутной нотой ощущалась сладость: пряная, тёплая, тягучая. Это было больше, чем просто «ёки». Здесь всюду была смерть: она тихо бурлила в бутылях, свисала со стен, иссушивалась, приколоченная к доскам, была сложена в ящики, в сундуки. Здесь были зелья, и части мёртвых ёкаев, и куски мёртвых людей, которые не гнили, а, соединяясь, порождали новые сущности. Кипела незримая работа. Жуткая.       В это проклятое, оставленное всеми богами, кроме Владыки Эрра , место не проникало ни луча солнца, ни дуновения ветра. Сверху его скрывали тонны и тонны земли.       Тёмная Мико, постоянно дергая головой, кралась на цыпочках, хотя для этого не найти причин: здесь было не от кого скрываться, кроме хозяина. А хозяина она и искала, к нему и явилась. Да, во мраке затаился Паук, и она лезла прямо вглубь его паутины. За ней волочились её изорванные одежды — один рукав был пуст, и её движения, когда она падала на четвереньки, были неуклюжи.       У неё было важное дело, и потому она пришла к пауку на поклон. — Ну и ну, — наконец поприветствовал её насмешливый голос. Лёгкие шаги были беззвучны, и лишь безбрежное тёмное море ёки колыхнулось. — Почему же ты в таком жалком виде? — Живая покойница ко мне пришла, — ответила она после долгой паузы, устремив во мрак неподвижный взгляд. Ей было тяжело помнить о чем-то. Память её была всё равно, что песок, гонимый ветром с востока на запад и с юга на север. У неё не было ни прошлого, ни будущего. Она действительно едва не забыла, зачем же явилась к Пауку и что должна была сказать ему.       Тонкие брови чуть поднялись в выражении насмешливого недоумения. — Покойница? — Дочь Кровавой Лилии, — после ещё одной долгой паузы ответила Жрица. — Она и живая, и мертвая. Она пришла ко мне, разрушила старый алтарь в лесу и отрубила мне руку.       Повисла долгая тишина. — Ох, вот как, — в напоенную кровью муть скользнул короткий сдержанный смешок. — Химэ, значит, не сидится дома. И что же она, не пошла за тобой? — Не пошла, — она надолго замолчала, вспоминая разговор, который был так давно, что почти перестал существовать для неё. Если она чего-то не видела прямо перед собой, то это немедленно ускользало из её памяти. — Нет, она не пошла. Иначе я не явилась бы к господину. Она знает. — Ну? — Паука будто бы что-то забавляло. — Она думает, что вы придёте сами. К месту… к месту, где всё начиналось. Там она вас ждёт. Это и просила передать. — Как романтично, — улыбка не дрогнула, но окрасилась смутной насмешливой ностальгией. — Назначить свидание вот так. Однако разрушать алтарь для этого было вовсе не обязательно.       Мико села неподвижно, как статуя. Лёгкие шаги удалились, и на неё вовсе перестали обращать внимание.       Все погрузилось в посмертную тишину.       Она снова слилась со временем. Минуты, часы, годы, столетия… их нет и не было, и самой её тоже не было, пока она не вспоминала, что должна принести новую молитву и поклониться алтарю. Она была в небытии.       И откуда-то неизмеримо далеко до неё доносился прекрасный поющий голос. Кто-то стоял на берегу тёмного моря, где она растворялась, и пел.       Эта мелодия была так прекрасна.       И из мрака почти выступало лицо, которое она хотела, но никак не могла вспомнить. — Чего ты здесь ждёшь? — вдруг спросили её. — Кто-то играл мне на сямисэне, — подумав, ответила она. — Когда-то. Давно, очень давно. И пел песню. Тоже Паук, но… другой. Другая. Госпожа, которая уже ушла. — Ты скучаешь? — вдруг с любопытством спросили у неё. — Но как это возможно? Ведь у тебя нет сердца.       Ей нечего было ответить.       Она не помнила, что означает «скучать», и уж тем более ей было неведомо, есть ли у неё сердце. Её сердце лежало похороненное вместе со всеми мёртвыми богами, которым она служила. Она знала лишь это — бесконечное самозабвенное служение, служение, которое в конце концов слилось со смертью. Она вынашивала смерть в себе, как беременная мать, а когда пришла пора родить — родилась она сама. Она ползала в чреслах своего мёртвого Бога тысячью насекомых, бесконечно его пожирающих, и этот гниющий труп был ее началом — её колыбелью.       И лишь прекрасная песнь смутно доносилась до неё: доносилась так неизмеримо далеко. Бедное существо!.. Она не могла бы осознать прекрасного, но даже её безотчётно к нему влекло, даже её сумрачный разум, скорее животный, чем человеческий, охватывало нечто, напоминающее благоговение.       Так тому ли господину она служит сейчас?..       Служила ли она кому-то другому?..       Во всяком случае его тёмная фигура напоминала то, что она запомнила у своей зловонной колыбели.       Во всяком случае этот голос тоже был прекрасен. — Ладно, — сказал Паук. — Я тоже сыграю тебе на сямисэне.