Обломок песни под сердцем

1689 год 2-й эпохи

             Золотые лучи солнца робко прокрались в комнату — светлый отблеск пробежался по давно остывшему чаю и с какой-то тайной робостью лег на фарфорово белые руки, державшие чашку. Новый день бросил из-за горизонта первый неуверенный взгляд на мир, который летняя ночь ещё окутывала своими прохладными объятиями. В кронах шелестел свежий ветер, и какая-то бойкая птица завела песню.       О, свежий свободный ветер, бегающий по полям и болотам, реющий над сиреневыми полями вереска!.. О, быстрокрылая птица, порхающая с места на места! А ты, любопытный солнечный луч, приветствующий пробуждающийся мир?.. С незлобливой, грустной завистью Сафу провожала свободных созданий в путь, безмолвно умоляя их, по величайшей милости, как-нибудь принести от неё привет её дорогим друзьям. И сегодняшнее утро вовсе не стало исключением.       С тех пор, как Сафу осталась в доме своей матери, в то время как её друзья отправились странствовать дальше, в её сердце поселилась глубокая тоска. Вкусив однажды сладостную свободу вечного путешествия налегке, без забот и без обременений, в увлекательной чехарде все новых и новых впечатлений, она больше не могла привыкнуть к тому, чтобы жить на одном месте, каждое утро видеть вместо бескрайнего неба одну и ту же потолочную балку, каждый день варить одну и ту же жидкую рисовую кашу, за которой нужно было ходить к одному и тому же колодцу по одной и той же протоптанной узенькой тропинке. Мир, оказавшийся таким огромным и пленительным, теперь попросту не вмещался в крошечный клочок пространства, отделенный покосившейся изгородью. Как хотелось бы снова отправиться в путь!       Но самой невыносимой была, разумеется, тоска даже не по самому путешествию, а по тем, с кем Сафу разделяла его. Голосов, улыбок, шуток, смеха, даже коротких перебранок смертельно не хватало. Но она, в отличие от бессмертной воительницы, была всего лишь слабым человеком — куда она, небогатая юная девушка, могла бы отправиться в одиночестве, без защиты, в столь страшное время, когда всюду разбойники, чудовища и беззаконие?.. Беды и гибель находили даже тех, кто не показывался из-за засова. Скорее всего, её судьба была бы незавидной, решись она, подобно быстрокрылой птице, вспорхнуть с места и устремиться прочь.       «Да и где же их искать?.. — рассеянно подумала Сафу. Все-таки она была простым смертным человеком, и долгие бессонные часы были для нее испытанием, и мысль ускользала, покуда сидящая напротив странная гостья безмолвствовала. — Рагнар, как тот самый свободолюбивый ветер, сегодня в одном месте, а завтра уже в другом. А если однажды они все же решат вернутся, но не найдут меня здесь?..»       Чуть сонным взглядом девушка посмотрела на чудную гостью, явившуюся к ним, будто по воле провидения. Сафу крепко верила, что боги назначают смертным их жребий, а кроме того грозная и безжизненная красота вместе с мудрой речью странницы поразили живое воображение Сафу. Кто знает, вдруг эта встреча случилась лишь того, чтобы послать Сафу знак? — Госпожа, простите мне мое бесцеремонное любопытство, — пробормотала Сафу, проглотив неуместный зевок. Она едва держала глаза открытыми, но искренний интерес и странная надежда требовали заставлять губы шевелиться и продолжать беседу. Не явиться ли ей нежданная подсказка о том, как лучше распорядиться собственной судьбой? — Но я все-таки не могу не задать вам вопроса. Вы предполагаете, что Абисцисс была… — она осеклась, пытаясь выбрать слова, и закончила несколько неуклюже: — Ну, действительно настоящая «паучиха», дзёрогумо? Почему же вы так подумали?.. — Мне доводилось иметь дело с дзёрогумо, — едва заметно усмехнулась странница. — Мне сложно перечислить тебе конкретные признаки, дитя, но так сложилось, что, сталкиваясь с ними, люди после описывают их примерно одинаково. Даже слова, которые при этом выбирают, часто примерно одинаковы. В твоем рассказе они звучали все до одного, стоило тебе заговорить об Абисцисс. — Так может быть, что мои друзья в опасности, мудрая госпожа? — встревожилась Сафу. Забывшись, она едва не перевернула чашки, поднявшись суетливым встревоженным движением. Волнение прогнало прочь даже сонливость. — Нужно же их предупредить!.. Но разве бывает, чтобы дзёрогумо жила вместе с людьми? То есть, — она кашлянула в рукав, несколько устыдившись собственной горячности. — Абисцисс не была с нами постоянно, но, случалось, задерживалась по несколько дней. Она ела нашу пищу и говорила с нами. Разве дзёрогумо так делают?       В сказках, которые знала Сафу, монстры-пауки всегда нападали ночью, смущая разум человека. Их схожесть с человеком была лишь иллюзией, которая не простиралась дальше, чем красивый облик. Облик таял, как мираж, стоило лишь неосторожной жертве приблизиться и заслушаться прекрасной песней. Это же не кицунэ или не бакэнэко, которые могут долго водить всех за нос! — Бывает, что подлость ёкаев, как и человеческая, не знает границ, — коротко ответила Идзаёй. — Да, паучихи и впрямь могут быть очень хитрыми.       …Йору-химэ подлость ёкаев была вполне известна. Глядя на забавное дитя, столь пылкое и живое, она сдерживала порыв покачать головой и предостеречь её. Пожалуй, Идзаёй не стоило озвучивать вслух свои опасения. — Но тебе не стоит переживать так сильно, — довольно мягко сказала принцесса вслух. — Везде есть место простому совпадению. Да и даже если мое предположение окажется истиной, то не спеши пугаться. Почему бы паучихе вдруг съесть кого-то из тех, кого она столько времени не ела? — пока у химэ сложилось впечатление, будто лотарский командир был частью какого-то плана. — Это не слишком успокаивает, — пробормотала Сафу. И все же предположение Идзаёй казалось ей слишком странным. Абисцисс накрыла её накидкой и научила петь! — Эх, госпожа, я все-таки не могу вообразить!..       Идзаёй промолчала, извлекая из пучины прошлого свое первое столкновение с по-настоящему хитрой изворотливой паучихой. Мрачная история почти двухсотнолетней давности, безусловно, была тем самым моментом, с которого все пошло роковым образом не так. Не было ли именно это началом конца?..       «Да уж, это получилось неприятно. Но ведь начиналось все не так уж и плохо, верно, принцесса? Ты помнишь?.. Я помню отлично. Сначала Тёмную Мико даже удалось схватить, когда из-за угла появилась дзёрогумо…».

***

1437 год 2-й эпохи

      Хигеки, продолжая удерживать ёкая, пойманного в крепкую сеть кровавых нитей, незаметно считал выдохи. Он чувствовал себя так, словно ему необходимо сохранять равновесие, стоя самыми кончиками пальцев на тонком канате. Во всех его венах пылало смертоносное багровое пламя, которое едва удавалось тушить силой его воли. Реальность то упрямо ускользала, то вдруг наполняясь сотнями запахов, обычно ему недоступных, то превращаясь в сплошную комкастую мглу.       Что же за странную магию заключал в себе звук сямисэна?.. Ему не было известно ничто, что могло бы вызвать подобную реакцию, да и подумать как следует не выходило: мысли заглушали всепоглощающий голод и надрывный рев боли в мышцах и костях, стремящийся к губительному преобразованию.       Однако его брошенная в пустоту угроза «разрезать на куски» ёкая в одеяниях мико сработала (даже как-то неожиданно).       Ханъё смутно ощутил паучье ёки, практически полностью скрытое от восприятия, и откуда ни возьмись из мрака, окутывающего горы хлама, явилась дзёрогумо. К счастью, она была не одна, а в сопровождении Идзаёй. Хигеки ещё раз незаметно выдохнул, уже от облегчения, потому что принцесса Йору не была ранена. Кажется, с ней все было в порядке. Разве что глаза, смутно окрасившиеся багровым цветом, как с Йору частенько бывало во время охоты и сражений, обжигали злостью, но в случае с Идзаёй это было довольно заурядное настроение.       Хигеки попытался продолжить делать вид, что все под контролем. Он сомневался, что это выходило убедительно, учитывая, что Идзаёй наверняка почувствовала запах его внезапно разбушевавшейся демонической крови. Холодное лицо принцессы не выдало никаких эмоций. Глупый вопрос безотчетно мелькнул в его пылающей голове: довольна ли она, его возлюбленная, что он справился с противником?.. Волновалась ли о том, чтобы Хигеки не пострадал?.. — Дитя, тебе лучше отпустить эту жрицу, — мягко заговорила дзёрогумо. Первые же звуки её певучего мягкого голоса давали понять, какая страшная сила заключена в этом самом голосе. — Ты и вообразить не сможешь, какому богу она возносит молитвы и подношения. Мешая ей, ты святотатствуешь.       Хигеки запоздало понял, что, принявшись судорожно рассматривать Идзаёй, не соизволил взглянуть на их врага. Глупейшая оплошность, при других обстоятельствах подобное неблагоразумие может стоить жизни. Он поспешил исправиться и, слегка встряхнув головой, пригляделся к паучихе.       Её облик вызвал у него некоторое смятение. Разумеется, она была великолепна, несмотря на волочащиеся по полу разорванные одежды и растрепавшиеся волосы (видимо, они с Идзаёй успели сразиться), но… но почему эта паучиха-людоедка столь сильно похожа на него? Ну то есть, учитывая их возраст, скорее он похож на неё. Почему? Не то чтобы Хигеки часто виделся с другими пауками, но «семейное сходство» в случае с ними попросту невозможно. Хигеки точно никогда не слышал и не читал о том, чтобы у дзёрогумо часто встречались какие-то особые черты внешности. Они все были «красивы», но ведь красота весьма разнообразна.       Однако не это сейчас важно. — Недалеко отсюда был убит человек, — ровно заговорил Хигеки, справившись с дыханием. — И у меня есть основания подозревать, что вы и ваша спутница имеете отношение к этой смерти. Как правитель этих земель, я не могу оставить подобное без внимания. Законы здесь общие для людей и ёкаев, а убийство — преступление. И если вы действительно совершили это преступления, то признание и содействие сделает вашу кару менее суровой. Если вы не совершали преступления, то, пожалуйста, расскажите о доказательствах вашей невиновности.       Едва ли был хоть один аргумент в пользу того, что внучек деревенской мико прикончила не эта парочка, но Хигеки решил сохранять весь возможный такт. Ведь с преступником-человеком он повел бы себя так же.       Дзёрогумо тихо засмеялась и оставила его тираду без ответа. Вторая ёкай тоже не добавила к своему противному стрекотанию ни единого человеческого слова — более того, она все ещё рвалась из пут, и Хигеки проходилось прикладывать усилия, удерживая её. — Эта наглая воительница дала мне клятву, — со смешком указала паучиха. — Закончить сражение в обмен на кое-какие сведения. Поверь, дитя, это в ваших интересах в первую очередь. Ты всего лишь маленький полукровка, а защищает тебя самоуверенная девчонка.       Значит, все же «защищает». Весьма отрадно, правда, но что ещё за клятва? Хигеки представлялось, что из них двоих он был тем, кто отвечает за сделки с «обменом за сведения», а вот принцесса Йору обычно была тем, кто предпочитает срубить преступнику голову!.. — Идзаёй? — он понадеялся, что его вскинутые брови выглядят достаточно выразительно и достаточно невозмутимо. Кровавая нить пока работала исправно. — Да, отпускай, — коротко и мрачно подтвердила она. — Эта паучья дрянь говорит правду. Мы с ней договорились.       Ему захотелось спросить, в своем ли она уме. Самым правдоподобным объяснением было, что на химэ воздействуют чары. Но ведь дети Кровавой Лилии неподвластны внушению! Хигеки глянул на неё, безмолвно требуя объяснений или гарантий, что она имеет в виду именно то, что говорит.       Идзаёй закатила глаза и коротко сложила пальцы в рассевающей печати. Это был простой фокус, известный химэ от самого Хигеки. Если бы какие-то чары все же на неё действовали, то печать бы немедленно их разрушила. Значит, она и впрямь говорит эту ерунду по своей воле? Если бы её, допустим, заставляли шантажом или угрозами, не магическими методами, она скорее уверила бы в своей доброй воле вслух, чтобы убедить всех присутствующих, а не показала бы это с помощью печати, понятной только для него одного.       Как славно!.. Не пришло ли ей на мысль посоветовать с тем, кто несет ответственность за жизни людей, живущих здесь, прежде чем отпускать двоих людоедок? Или у принцессы все же есть какой-то план, который он не в силах быстро разгадать из-за этой проклятой чехарды? — Это невозможно, — отрезал Хигеки. Как бы он ни относился к Идзаёй, все же он не давал ей права говорить от своего лица в таком вопросе. — Вы подозреваетесь в убийстве. Не говоря о необходимости расследовать уже совершенное, каковы гарантии, что не последует новых? Если такие гарантии есть в договоре, о котором упомянула эта воительница, то мне хотелось бы их услышать.       И тут, хотя нового звука сямисэна не было, его руки дрогнули. Ему пришлось приложить невероятное усилие, что устоять на ногах. Челюсть, начавшая было перестраиваться, едва не лишила его способности говорить. В ушах загрохотало так, как будто череп расходился по швам (хотя, возможно, именно это и происходило). Что за беда! Если Идзаёй дала какую-то клятву, едва ли он справится в одиночку. — Быстрее, — поторопила паучиха. Она тоже сохраняла невозмутимость. — Думаю, всем собравшимся не слишком приятно общество друг друга. Ничего не будет лучше для всех, чем если прямо сейчас мы мирно разойдемся. У нас нет причин задерживаться в землях некромантов Ями-но-Шин.       И все-таки Хигеки, несмотря на скверное состояние, колебался. Вся эта ситуация казалась дикой. «Не задерживаться в землях Ями-но-Шин» вовсе не означало, что они перестанут убивать в будущем, а недалеко над телом юной девушки горевали люди, заслуживающие правосудия. Если Идзаёй придумала какой-то план, то ханъё даже предположить не мог, в чем он должен заключаться.       Другой вопрос, что в таком положении он и сам ничего не мог. Ядовитое дзяки едва ли будет опасно для двоих ёкаев. Руки у него заняты, демоническая кровь мешает думать и колдовать. Его угрозы едва ли были бы убедительны, и уж тем более бесполезны были бы попытки воззвать к совести восемьсотлетнего ёкая. — Все в порядке, — сказала химэ вслух, по-своему поняв его заминку. — Я смогу тебя защитить, если что-то пойдет не так, — она подумала и добавила: — Она тоже принесла мне кровавую клятву, так что она и не подружка больше никого не съедят здесь.       Дзёрогумо тонко улыбнулась. В конце концов, если Хигеки правильно понимает вещи, то «здесь» — ключевое слово. С какой стати ей прекращать питаться?       «Ладно, — наконец решил ханъё. — Я тебе поверю, Идзаёй. Я тебя люблю, и тебе отлично это известно. Если ты не доверяешь мне, то это не значит, что с моей стороны так же. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь».       Хигеки бросил кровавые нити — те опали на растрекавшийся пол обычными брызгами крови. Ёкай в облачении мико громко зашипела, по-звериному свалившись на четыре конечности, и быстро подползла к своей подружке.       Принцесса Йору коротким движением — таким быстрым, что его нельзя было заметить даже чудовищам, не говоря уже о том, чтобы увидеть человеческим зрением — оказалась рядом с ним. Хотя внешне она все ещё осталась сосредоточенной и непоколебимой, что-то в этом коротком движении и впрямь было защищающим. — Что ты творишь? — едва слышно пробормотал он, не особенно сомневаясь, что его слышат все присутствующие. — А что с тобой такое? — немедленно огрызнулась Идзаёй в ответ, так же понизив голос и стиснув зубы. Она явно имела в виду фокусы его демонической крови. — Разве уже прошло положенное время? — это короткая перебранка не помешала ей немедленно направить меч в сторону паучихи. Обернувшись к ней, Идзаёй потребовала: — Не вздумай чудить. — Я не двигаюсь, — насмешливо сказала дзёрогумо, красноречиво демонстрируя чуть вскинутые руки. — Но если вы и впрямь хотите уйти отсюда, то этому обстоятельству придется измениться. Как вы поняли, пространство здесь закольцованно гребнем Двуликой. Чтобы выход открылся, мне необходимо взять в руки артефакт. — Ты можешь, разумеется, — согласилась принцесса, чуть прищурившись. — После того как я приставлю кинжал к твоему горлу, - со свойственным себе тактом пояснила.       Однако паучиха, поправив длинный рукав, неожиданно приняла это условие. — Пожалуйста, дитя, можешь подойти, — пригласила она, издевательски изобразив вежливый легкий поклон. — Аккуратнее, — беззвучно напомнил Хигеки, быстро, одной рукой складывая простенькие защитные печати над принцессой. Магия искрила темными искрами, неохотно слезая с кончиков снова удлинившихся когтей. Едва ли Йору нуждалась в этом, но пусть лучше будет. — Конечно, — исчерпывающе бросила химэ.       Таким же стремительным движением, неуловимым глазу, она оказалась рядом с дзёрогумо и поднесла оружие к её горлу. Та не стала сопротивляться. Впрочем, в этом и не было необходимости, ведь если кровавая клятва и впрямь произнесена и в её условия входило не нападать, то у принцессы Йору едва ли получилось нанести ей вред…       Идзаёй смотрела злобно, не отрываясь ни на миг. Медленно, шаг в шаг, они с паучихой двигались вперед. Хигеки решил последить за вторым ёкаем, потому что мало ли что она соберется сотворить, пока дзёрогумо отвлекает внимание. Брызги его крови все ещё оставались на полу, и ханъё сосредоточился на них - они медленно и неохотно, но все же приняли форму острых игл. Это было в разы опаснее обычного металлического оружия, даже отравленного.       «Жрица» сидела неподвижно, глядя на него не моргающими блестящими глазами насекомого. Когда она не стрекотала, её бледное лицо было вовсе лишено выражения, как у мертвеца. - Ну вот, - мягко сказала дзёрогумо. Рассеянного из-за болезненных преобразований внимания Хигеки не хватало, чтобы следить за двумя противниками сразу, поэтому он едва видел, что происходит в темном углу, куда Йору-химэ отошли с паучихой. - Я снимаю чары.       Пространство и впрямь затрещало, как будто под незримым лезвием неохотно расходился огромный кокон, слепленный из грязи и сырой глины. Потянуло свежим воздухом, будто где-то распахнулось окно. Груды хлама, валяющегося отовсюду, будто оказались дальше друг от друга. Даже удушающий сладкий запах благовоний сделался менее густым и плотным, и дышать стало полегче.       И тут до восприятия Хигеки докатился запах другой крови - человеческой. Хигеки, не теряя сосредоточенности, быстро повернул голову и вгляделся в темноту. Он был уверен, что почувствовал присутствие человека, и где-то совсем близко!..       Уже спустя мгновение ханъё услышал громкий крик - это был долгий, непрерывный вопль боли. И почти тут же на расстоянии десятка шагов Хигеки увидел связанного ребенка. Его так густо облепили насекомые, ползавшие под досками, что его самого было не разглядеть. Зрелище было жуткое.       Хигеки не успел даже подумать ничего в духе: «Какого черта?». Эти насекомые, видимо, могли съесть человека, не оставив костей. Нельзя было терять ни секунды. Поэтому Хигеки, ничего не подумав, никак не рассудив, не оценив риски, нанес себе ещё одну рану, в плечо. Кровь, срываясь с кончиков когтей, вспыхнула пятью багрово-сиреневыми призрачными огнями, которые быстро устремились к ребёнку. Пламя быстро разрослось - оно не наносило вреда человеку, но полностью выжигало ёки, превращая проклятых насекомых в безобидных, хоть и неприятных жуков.       Это была сильнейшая из подвластных ему техник, наносящая при использовании и самому Хигеки. Он изобрел её с расчётом на ситуацию, когда ему придётся сражаться с ёкаями, но в итоге вред от техники оказался так велик, что он решил никогда не прибегать к её использованию. Но человек мог умереть, что ему ещё было сделать, чтобы быстро справиться с таким количеством проклятых насекомых?       Короткого момента хватило, чтобы и Хигеки, и Идзаёй упустили из вида второго ёкая. Как оказалось, это было зря — она кинулась к какому-то предмету и схватила его в руки. Предметом была небольшая статуэтка божества, какие обычно ставят перед домашним алтарем. «Жрица» прошептала несколько коротких слов и выпустила её из рук, с поклоном отступив назад. Вместо того, чтобы упасть на пол, статуэтка зависла в воздухе, и из неё хлынул мертвящий ледяной свет, ненадолго озаривший окружающий их мрак.       Небольшой образ неизвестного божества стремительно вырос до высоты человеческого роста, являя странный и уродливый облик, — широкое каменное лицо, почти лишенное черт, трещиной пересекала ядовитая злая усмешка.       Уж не этот ли зловещий лик проглядывал в чертах божества в деревенском святилище, где недавно убили девушку?.. — Вы станете новой жертвой, — вдруг более-менее человеческим женским голосом прохрипела ёкай. — С сотней воплощений, с сотней имен, трижды убитый, трижды воскресший из гнили, он пожрет все… До тех пор, пока голова двуликого бога не повернется, никто не сможет выбраться отсюда. Вы — внутри его чрева.       И не стало ничего, кроме мглы.