Красная нить

Однажды вера может превратиться в оружие и посеять Хаос в этом мире. Короткая приписка на полях одного из трактатов привлекла внимание Юйчи ещё в то время, когда он впервые увидел лицо первой из своих сестёр. Порывистый, угловатый почерк сохранился даже несмотря на то, что время не пощадило тонкую рисовую бумагу. Исконно изысканные росчерки, так присущие благородному сословию, что ранее не обладали чакрой уверенно рассекали пожелтевший лист, оставляя напоминание о характере того, кто оставил эту приписку к древним записям времён Мудреца Шести Путей. Слова, отпечатались в сознании молодого Узумаки, въедаясь в плоть подобно опухоли, которая с каждым разом всё разрасталась, сея страх. Он был достаточно взрослым, когда в клане вновь появилось отмеченное демонами дитя. Ребёнок, которого он собственными руками должен был убить, но не смог. Глаза цвета неба, в тот момент, когда он уже занёс меч над крохой, неожиданно поймал этот взгляд. Он помнил, как дрожь пробрала его до костей, будто бы останавливая на мгновение круговорот крови в его теле. Контраст хрупкого тела младенца и глаз, несущих в себе горечь и печаль, что так не присущи невинной душе. Юйчи не смог завершить то, что по традиции обязан был сделать приемник Главы клана. Он должен был пронести это, как клеймо власти, коим располагают Судьи, но его дух оказался слаб против собственной крови. В тот день он пошёл против воли Совета, старые маразматики всегда имели свои рычаги давления на отца. Молодой мужчина противился этому решению тогда, противится и сейчас, несмотря на то, что возможно именно эта слабость стала роковой для клана. Он всегда славился своими ментальными техниками… «Монстра» доверили воспитывать ему. Это стало тем, что дало молодому Главе силы бороться против системы, ведь ошибки предков всегда расхлёбывали их потомки. Исами росла в изоляции, но даже так, он не смог бы запереть её надолго. Среди других Узумаки ей было небезопасно, особенно, когда оппозиция наконец-то приступила к решительным действиям. Любой мог оказаться врагом для девочки, поэтому ему пришлось заставить Исами повзрослеть как можно скорее и расстаться со своими иллюзиями дружбы и любви. В клане она не нашла бы ничего кроме жертвенной смерти в угоду того, кто спал под их землями. Каждый день он встречал с опасением и каждую ночь затаивал дыхание, прислушиваясь к мерному сердцебиению Острова. Он чувствовал, как затягивается узел где-то глубоко внутри, как дрожат цепи, удерживающие «Его» и воздух словно пропитывается зловонием. Запах разлагающейся плоти преследовал его повсюду. Была ли это пища, вода или цветы. Порой ему казалось, что их земля — это огромная рваная рана, а река подобна гнилой крови, извергающейся из глубин посиневшего мяса, белые опарыши копошились в глубине зданий. Шелест их жирных, вскормленных на крови Узумаки, тел звучал наигранно мелодично и предрекал скорый реквием. Юйчи покарал каждого, кто попытался убить его младшую сестру. Судьи имеют безграничную власть над другими Узумаки. Они вольны миловать и вольны карать по собственным соображениям справедливости и блага клана. Но… Эта сила взымала свою плату. Особенно, когда он настолько провинился, поставив личные интересы выше всего остального. Старики говорили, что Узумаки неспроста звали демонами и запрещенный фуин появился не за один день. То, что сейчас звали «запрещёнными техниками» раньше было в ходу. Именно оно подарили им славу демонов. Оно жило в их крови с самого начала, как если бы их кровь содержала что-то ещё, что имело собственную волю. Это самое «нечто» было той самой проверкой на вшивость, когда Узумаки клялись в верности, как это сделал Такео. Обычный фуин, который разработали на основе изначально и подмётки не годился знаниям древних Узумаки. Их долгая жизнь и тело, медленное меняющееся со временем — тоже подарок первых поколений аловолосых демонов. Маски вошли в обиход позже, когда страх смерти закрыл для них изначальный, ставший запретным фуин. Жизнь — вот что было платой за пользование кровавым наследием Узумаки. С каждым символом, она утекала, словно вода сквозь пальцы, а забвение стало достойной, как они тогда думали, причиной для разработки «безопасных» техник. Впрочем, цепи, насколько он понял из хроник, были и раньше, быть может, у них была иная форма, но всё же, все стили боя Узумаки пронесли сквозь время. Это было данью уважения, и напоминаем о собственной трусости. Они бросились искать силу у стихии, но забыли о собственной, которая не исчезла, только затаилась внутри них самих. Сейчас Юйчи пожинал плоды собственных решений, платя дань крови Узумаки и тому, что породило их клан, то, что жило в них испокон веков. Его тело медленно обращалось в прах, разлагаясь заживо. Он ощущал на своей, скрытой тканью и покрытой пузырящимися язвами, коже знойное дыхание шинигами. Тонкий едва слышный треск. И маленький кусочек белоснежного лица рассыпается в пыль, так и не достигнув земли. Демон в яростной печали скалит выщербленные клыки.

***

— Отец! — Курама от неожиданности едва не спалил к демонам своё нежно лелеемое кимоно, ещё и подарок небезызвестной жёнушки. Да она с него три шкуры спустит, если узнает. И плевать этой гарпии, что они вроде как в «разводе». Лиса передернуло от одних воспоминаний того несоизмеримо счастливого дня, когда благоверная ему преподнесла сей дар. — Не к ночи будет помянута твоя матушка, но мне казалось, что ты с молоком впитал все её наставления, Юу, — сварливо бросил Курама, на всякий случай, отодвигая от себя тлеющую в полумраке лучину. Она не больно-то нужна ему была для чтения, но некоторые древние записи можно было увидеть лишь в пламенных отсветах. Надо полагать, первые Учиха отличались куда большей креативностью, чем их скупые на эмоции потомки. Пламя, загнанное в сосуд из плоти и ветер раздувающий жар крови. Сочетание немыслимое, но всё же… В то время он предпочитал игнорировать людей, осваивающихся с новыми возможностями для войн. Чакра не стала способом, чтобы понять друг друга, скорее уж протолкнула противостояния между людьми на иной уровень. Сейчас лис жалел об этом пробеле и пытался восполнить свою память чужими воспоминаниями и отрывками хроник. Надо сказать несколько знакомых ему кланов выделялись уже тогда. Пусть они появлялись постепенно, но резкий скачок их развития лишь подстегнул шиноби на раскрытие собственного потенциала. Аловолосые демоны Узумаки; проклятые Учиха; говорящие с предками и скрывающиеся в вихрах природной чакры древние шаманы, которые по преданиям вышли из холодного Змеиного моря; некогда огромный клан тех, кто приучал животных, но сейчас от них остались лишь жалкие ошмётки — Инузука. Сереброволосые жрецы, что могли видеть души людей тоже оставили малую горстку потомков, да и многие техники были утрачены с течением времени. Кажется, сохранилась только побочная ветвь — Яманака. Существовало множество выдающихся шиноби, чей дом был за пределами страны Огня. Взять хотя бы песчаных кочевников, вот уж кто пронёс учения предков сквозь время. Покоряющие ветер жили в самом сердце пустыни, следуя за сезонными воздушными потоками. Дети песков, свято почитали свою землю и могли чувствовать бури, а порой и направлять их, защищая стоянки и оазисы. У кочевников существовали особые умельцы, любимцы земли и ветра. Те, кто управлял песком и мог «слышать» недра, подчиняя своей воле минералы и всё, что таиться в глубине почвы. Множество техник, многие из которых растворились во времени в бесконечной грызне кланов. Интересно, почему он раньше не обратил внимания на резкое сокращение сильных кланов? Меньше чем за сотню лет большая часть сильнейших шиноби была стёрта с лица земли. Сенджу, Учиха, Узумаки, Хатаке. К слову, последние ему до сих пор не встретились, а их потомок, обучающий Наруто, едва ли мог похвастать клановыми умениями. Шаринган сильно испортил его восприятие, что привело к полной утрате наследия пепельноволосых шиноби. Всё это дурно пахнет. Курама перевёл взгляд на одного из своих отпрысков, который потревожил его. — Ты излишне бледен, — лёгкий флёр беспокойства в голосе, его сын выглядел и вправду неважно. Землистый оттенок обычно едва тронутой загаром кожи и лихорадочно блестящие глаза, словно он в лихорадке, мечется от жара. — Отец, моя кровь…кипит.

***

Морозная ночь студила немолодые уже кости, добавляя ноющую боль к пояснице. Тонкий запах благовоний щекотал нос одной из травниц. Невзрачное углубление в одной из стен хранило в себе отпечаток поколений этого места. Порой, у них не хватало средств, чтобы художник запечатлел образ, да и светиться не с руки было. Вот и придумали ребятишки времён её бабушки оставлять фигурки вместо холстов. А в этой токономе каменных изваяний хватало. Выстроенные рядами они немым укором служили для приходивших. Была среди них одна из кости, выточенная, да стоявшая дальше остальных с нелепым росчерком цветов на подоле. Помниться она сама выточила её, как и отправила к шинигами ту, кого она олицетворяет. Мучила ли её совесть? Гордость была куда сильнее, но бывают ночи, как эта, когда отголоски былого воют подобного голодным волкам, раздирая душу противоречием. Недалёкая и шебутная Мива была словно бельмо на глазу. Пусть официально она и не смела ни на что претендовать, да только после её смерти Таджима так и не охладел к неуклюжей девчонке. Одно только слово, что бесталанная, детишки-то, вон какие получились. Пусть они не могли использовать силу клана, но это было далеко не всё, что могли почерпнуть женщины Учиха у своих предков. Чопорные и холодные на вид они всё так же бурлили пламенем. Золотой браслет мерно звякнул округлыми платинами. Воздух дрогнул, сгустившись. Где-то глубоко в недрах земли в едкой усмешке искривились бескровные губы пленника.

***

Пожилая женщина умиротворённо поглаживала лепестки пионов. Сколько лет прошло, а эти канзаши всё так же восхитительны. Тонкий перезвон прозрачных бусин навевал тёплые воспоминания. — Нори-сан, — темноволосая девочка резвилась в ручье, вылавливая ускользнувшее из рук прачек бельё, — смотрите какая прелесть! — восторженный голос ребёнка и тонкий стебель прибрежных кувшинок, укутанный тиной в руках. Ей всегда нравились цветы. Радостный смех испуганной птицей взвивается к небу, теряясь среди пушистых облаков. Позже уже молодая девушка с восторгом гладившаяся лоснящуюся гриву вороного жеребца. Кто бы знал, каких трудов стоило уговорить несносную девчонку не демонстрировать свои увлечения, так открыто. Её воспитанница всегда была такой, немного нескладной и наивной. В ней было столько лёгкости, что казалось, она могла исчезнуть в любой момент, словно дым костра. У девушки были золотые руки, исколотые иглами и огрубевшая кожа от тяжёлой работы на полях. Впрочем, сама она не имела ничего против этого. Её невозможно было удержать дома во время посадки риса. Да и приходила она измазанная в торфе, с ноющим телом, и ногами усыпанными пиявками. Рубцы эти так и не прошли. А сколько восторгов было, когда Нори тайком позволила ей оседлать-таки одного из двухлеток. Воспитанницу не испугала даже сломанная рука от неудачного падения. Через пару месяцев она вовсю резвилась в лугах, притаскивая целые охапки трав. Благо молодые жеребчики под учётом не стояли, им сперва окрепнуть надобно было, а что как ни выгул на воле этому поспособствовать мог? Оттого и по осени её подопечный резко выделялся среди остальных. Окрепший, набравший силу, да сноровку определённую, угольно чёрный жеребец без ложной скромности был одним из лучших в табуне, чем внимание к своей персоне привлёк. Только вот едва не поплатился за норов свой буйный, и нежелание подчинятся, больно уж привык к её озорной воспитаннице. Едва на запасы его не отправили, но Нори поспешила вмешаться, хотя и влияния у неё особенного не было в те времена. Но сама ведь позволила, не девчонке же ответственность нести. Правда недооценила она девочку, дело-то до Главы дошло, и не побоялась же. А там и года не прошло, как девочка в положении была. Пасынки выбор отца сразу в штыки восприняли, мол, мать всего пару лет очередными родами умерла вместе с младенцем, а тут новая пассия. Глупые мальчишки и погибли так же глупо. Помниться девушка по ним долго убивалась, а потом не до того стало. Старший сын характером в неё пошёл, любопытный был до ужаса. Это-то его и сгубило… Второй из погодок стоил ей жизни. Больно тяжело ходила, да и хворь, как назло накануне родов случилась. Недолго прожила, но до сих пор её вспоминают. Кто добрым словом, а кто злобу свою всё отпустить не может. Глаза её запомнились ей более всего. Не было в них страха, да и смирения тоже отродясь не водилось. Искорка любопытства присутствовала, и огонь, коего она ещё ни у кого не видела более. — Нори-сан, — тонкие пальцы натужно сжали её ладонь. Мужчин сюда не допускали, к тому же очередные склоки назревали с Сэнджу, не до этого, — обещай, что присмотришь, — молодая женщина чуть приподнялась, заглядывая ей в лицо, — обещай… — Испарина покрыла аккуратный лоб, капельками пота стекая к скулам. — Обещаю, — грудь подопечной мерно опустилась в последний раз, пальцы бессильно разжились, бледная кисть затерялась среди покрывал. Роженица выглядела умиротворённо, будто бы задремала на минутку, но немолодая уже Нори сдержанно прикрыла потускневшие глаза, душа в глотке надрывные всхлипы. Молодой Глава не успел буквально на несколько часов. Сейчас она имела достаточное влияние, чтобы в некоторой степени контролировать клан, разумеется, её полномочия были ограничены, но роль одной из Старейшин дорого ей обошлась. Но спустя столько лет она не оставила своих намерений. Смерть темноволосой девочки, как никогда продемонстрировала, как в клане относятся к неугодным. Личная неприязнь или же давние счёты — всё это неважно. Нори не забыла и не простила. С тех пор она не продала ни единой заколки или кимоно кропотливо пошитых воспитанницей. Возможно, она цеплялась за память? Нет. Всё-таки не настолько она сентиментальна. Это было предчувствие, интуиция говорила ей, что всё это ещё понадобиться. И действительно. Появление Узумаки в их рядах существенную смуту внесло. Исами-сама одно слово, что Химе, а за душой ни одежды, ни денег одна только сомнительная слава клана, впрочем, Учиха тем же отличались. Правда аловолосая девочка оказалась куда более способной. Она показала, что достойна и клан принял её в качестве супруги. Одно лишь это делает ей честь. Без проблем, конечно, не обошлось, но Нори давно поняла, что Узумаки по-иному не могут. Обещай… Она исправно выполняла свой долг. Защищала выживших наследников по мере сил, до тех пор, пока они в силу не вошли и дел накуролесили. Присматривала за особо рьяными, гасила ненужные клану настроения. Но она не могла всего предусмотреть. Смерти посыпались на них градом, оплакивать не успевали. А после…пробудилась исконная сила Учиха и, казалось бы, что дела на лад пошли, но… За время своего «беззаботного» существования они забыли о многом. То, чего не следовало забывать, напомнило о себе крайне жестоко, а платой за пренебрежение стала жизнь Изуны. Тогда клан будто бы придавило сверху могильным камнем. Они не смели останавливать беснующегося в своей горечи Главу. Это принесло ему дурную славу, и положение его стало шатким. Мальчишка не принимал никакой помощи, считая их едва ли не врагами. Взвалив на свои плечи подобную ношу, он очень быстро надломился. Склоки с Сэнджу были его отрадой, но медленно добивали, погружая в отчаяние. Ничто больше не могло быть, как раньше. Он стал жесток, почти деспотичен, закрываясь от всех, мальчик медленно терял себя. Мальчик? Нори сдержанно хмыкнула, отложив заколку. Теперь уже мужчина. Всё-таки появление Госпожи пошло ему на пользу. Женщина медленно одёрнула себя, с каких это пор она зовёт Узумаки госпожой? Впрочем, бывшая Узумаки имела на это полное право, но не пользовалась, лишь собирала вокруг себя группу Учиха. В основном дети и подростки, но они грозились стать мощной поддержкой клана в будущем. Нори догадывалась, что Основатель одобрил выбор отпрыска Таджимы, но не думала, что Мадара посмеет предстать перед ним с чужачкой, а следовало бы. То, что на неё не действовало пагубное влияние чакры Учиха, уже было показателем. Да и по слухам аловолосые демоны не седеют вовсе. Тогда во время перевязки женщина увидела ещё кое-что интересное. Незаметная метка у виска, скрытая прядями волос. Она помнила даже слишком хорошо, что это такое из рассказов стариков.

***

Тонкие цепи звенели от каждого движения. Они прошивали тело насквозь, как сосуды, неся в себе волю того, кто запечатал его здесь. Мерный звук разбивающихся о породу эфемерных капель постепенно сводил с ума. Пальцы подрагивали. Всем своим существом он чувствовал изнывающую от тоски бурю стихии над головой. Сухие губы спеклись от крови. Если бы он мог, то убил бы себя давным-давно. Какой прок в таком существовании… О, Ками, сколько способов он перепробовал. Тело затрясло от воспоминаний фантомной боли. Кровь озорными струйками стекала по разодранной клыками руке. Всё впустую… Смех, дикий смех возносился в сводах пещеры. Надрывно капали несуществующие капли. Спящее тело ломано изгибалось в толстых цепях. Скрипели высокие столбы, сдерживающие пленника. Символы, покрывающие их, мерцали в полутьме кровавым цветом. Скоро.