Красная нить

Порой в такие ночи, как эта он позволял себе задумываться о том, а с чего, собственно, всё началось? В давние времена, когда людишки были подобны зверушкам, а Древо цвело пышным цветом, наполняя этот мир чакрой жилось куда спокойнее нежели сейчас. Помимо попоек с пташками Тэнгу, да частыми стычками с Тануки и прочими заняться было откровенно нечем. Скука царила страшная, ничего его не радовало. С каждым столетием, ведомые слабостью людей, демоны становились всё более жадными, нетерпимыми и границы для них стали слишком зыбкими. У них ещё не было чакры, по большей части они грызлись между собой за территории и ресурсы и мало на что годились в реальном бою. А с демонами заключали сделки, мелкие сошки действительно шли на это. Мол, ради защиты и процветания земель мы будем отдавать всё, что пожелаете. Шушера в основном желала крови и плоти. Живая разменная монета была в ходу ещё очень долго. Кто б там считал сирот и ненужных никому сломанных войной женщин? Кицуне такой обмен претил, если уж они показывались в мире людей так явно не затем, чтобы получить на откуп какую-нибудь грязную замарашку. На какое-то время он выпустил из вида тех, кто промышлял такого рода сделками. А потом… потом незаметно для них среди людей появились óни. Чуждые собственному роду, ненавистные, пошедшие против выпестованных законов и моралей. Не было божественной мощи или чего-то, что можно сравнить с силами ходящих по ту сторону тропы. Клан пожирателей демонов начал свою историю на удивление тихо. Без помпезного объявления войны или прочих демонстраций. В течение нескольких поколений Онигуи методично зачищали людские земли от демонической швали, набирались опыта и пестовали уникальный стиль боя. Отречённый от людского рода клан, один из немногих, с которым предпочитали не сталкиваться. В отличие от любимчиков Тэнгу, эти самостоятельно взрастили себя. Их абсолютно не заботила людская молва или то, что со временем клан Онигуи стали ставить вровень с демонами, а убийство отмеченного ликорисами человека перестало считаться преступлением и безмолвно поощрялось. Стряхнув истлевший табак из медной чаши кисеру Курама медленно откинул голову на каменный бортик выточенной самой природой купальни, тяжёлые пряди волос облепили торс подобно змеям. Старый лис вспоминал давнего знакомого, и эта непримечательная курительная трубка была тонкой ниточкой связи с тем человеком. Слишком простая для демона его положения, отчего Тануки никак не угомонит свой острый язык. Неприметный мальчишка, увидишь такого в толпе и не запомнишь толком. Серая муть вместо лица, грязное пятно силуэта и острая вуаль тлена, тянувшаяся вслед за ним. Он выиграл его в одном споре с Шукаку, и не счёл нужным отказываться от трофея. Мальчишка на первый взгляд показался ему беспроблемным. Неграмотный сирота, что он мог сделать этими своими тонкими, как щепки ручками? Он бы так и не обратил на него внимания, если бы кто-то не всполошил защитный контур в библиотеке. Разумеется, это был тот мальчишка. Что он мог понимать в древних свитках Курама не знал, но уже какую по счёту ночь следил за тем, как человек бережно перебирает ветхие страницы пыльных книг. Это невыносимо скучно подпирать спиной стену столько времени. И в какой-то момент Курама не выдерживает, не скрываясь более садится напротив мальчишки. Всколыхнувшееся пламя расчерчивает узорами теней худое лицо, и на миг кажется, что в пустых светлых глазах отразился этот огонь. — Умеешь читать? — Ему интересно, хотя глупо ожидать чего-либо от безродного. Обычно только среди аристократов людишек хоть кто-то, но обучен грамоте. — Что вы, Господин, мне только картинки нравятся, — тон человека серый, но лис нутром чует искристую насмешку. Этот человек, что, подначивает его? Действительно? Что ж, ему всё равно нечем заняться… он поиграет с этим человеком. Недолго. Мальчишка и бровью не ведёт, когда лис раскуривает трубку. Прогорклый дым невыносимо дерёт нежное нёбо и тонкий нюх, но человек лишь неторопливо перелистывает страницы. Курама продолжает приходить. Он знает, что его присутствие до зубного скрежета раздражает человека, но тот упрямо молчит. Любопытство точит его с каждым днём всё сильнее. Невозможно же из чистой вредности столько дней напролёт дышать этой древней пылью. — Где твой дом? — Однажды он спрашивает его и натыкается на стылую бездну в серых глазах. — У меня нет дома, — лис чует кровь, мальчишка с такой силой стиснул кулак, что изранил ладонь. Крайне красноречивый ответ. — А имя у тебя есть? — У человека нет имени, — этот юнец насмешливо растягивает тонкие губы, будто нарывается на взбучку. Но Курама терпелив, он умеет ждать и контролировать свои кровожадные порывы тоже умеет. Пока не время, демонстрировать свою натуру. С того дня с его лёгкой подачи к этому человеку не обращались иначе как «эй, безымянный». У лиса уже давно вошло в привычку коротать вечера в компании безымянного мальчишки. С годами он ни капли не изменился, разве что прибавилось серебра в волосах, да и частенько можно было увидеть его на крыльце с медной кисеру в худых до прозрачности пальцах. — Всё же из всех демонов у кицуне самая богатая библиотека, вы знали об этом, Господин? — седовласый сгорбленный старик с нежностью проводит по корешкам книг этими своими почти прозрачными пальцами. Его выцветшие глаза впервые демонстрируют какое-то очень детское веселье, будто ребёнок, ожидающий подарка, но уже знавший о том, что этот подарок он непременно откроет. Курама замирает на пороге, эти слова, наконец, позволяют ему увидеть то, что было за ледяной пеленой безразличия человека. Эти слова не дают сделать привычный шаг. Ведь, если он сделает его, повернуть вспять уже не выйдет. Старик смешливо фыркает, будто стряхивая ледяную крошку. Сколько лет он был рядом? Сколько? Разве люди живут так долго? Его движения слишком плавные для столь почтенного возраста. — Вы слишком добрый для демона, Господин, — человек каким-то очень знакомым жестом набивает медную чашу табаком, медленно раздувая уголёк, раскуривает привычно сладкий вишнёвый табак, — и брезгуете человечинкой не без причины, верно? В этих стенах моё время пролетело незаметно, — старик с лёгкой улыбкой оглядывает круглую залу, под завязку забитую полками с книгами, — и очень спокойно.   — Ты? — Инстинкты надрывают глотки внутри, потому что этот безобидный с виду старик сейчас опасен. В нём нет направленной угрозы лично на него, однако…он наконец-то почуял ту червоточину, что сбивала с толка столько времени. Тот лёгкий оттенок душка, скользивший в запахе этого человека. — До меня доходили слухи об одном интересном клане среди людских наёмников, должно быть ты из их числа. — Курама брезгливо поморщился. Он мог бы и раньше выкинуть его, но это было бы слишком просто. заканчивать всё таким образом чрезвычайно предсказуемо. Лису хотелось знать, что надумали эти люди, раз так беспечно тянут в рот всякую гадость. — Вы брезгуете уподобляться другим демонам, так жаждите получить душу? Хотите получить шанс на второе рождение? — А вы, люди, так спешите от неё отказаться, — демон насмешливо ухмыляется, но чего же стоит сейчас эта ухмылка, — какая ирония… Если твой клан продолжит в том же духе, то рискует уподобиться демонам, которых вы так ненавидите. — В таком случае всё закончится очень печально, Господин. — Человек понимающе прикрывает глаза, будто решается на что-то, но в последний момент передумывает и лишь скупо дёргает уголком рта. Много позже, когда плоть безымянного мальчишки прорастёт незабудками, лис встретит на своём пути очень особенного человека. Он пройдёт мимо, не показав и капли узнавания, не высказав и толики чувств, обуревавших его в тот момент. Онигуи Шишо с лицом того безымянного человека и демонической душой станет первым камушком, что в дальнейшем обрушит на его мир лавину, сравнимую с гневом древних богов.

***

Парующая, но на удивление холодная кровь течёт сквозь пальцы. Чужое сердце трепыхается в ладони, щекочет кожу предсмертной агонией. Зубы впиваются в дёргающуюся мышцу, важен не способ, но поглощённая энергия наполняет тело силой. Излишки она вполне способна сбросить Карин и остальным. Одного сердца слишком мало, чтобы восполнить ту прорву чакры, которую из неё выжали для установки опорных точек нового барьера. Она не чувствует вкус и запах только уши закладывает, да рябит в глазах. Смаргивая кровь, Исами перехватывает поудобнее кодати и срывается с места. Пеплом оседает на языке остатки поглощённого сердца. Тело на удивление лёгкое, не нужно пересиливать себя, из-за каждого неаккуратного движения. Сейчас уже нет нужды сдерживаться. Пространство послушно раскалывается, оголяя нутро и Иса не особенно задумываясь берёт эту бездну под сиюминутный контроль, ощущая загривком ядовитое дыхание мира, что разъедает нутро. Это похоже на огромный вал, замерший в ожидании своего часа, дрожащий от оголтелого предвкушения скорой расправы. Она чувствует, как размываются незримые границы, затронутые сейчас, чувствует, как дрожит «тропа», будто сама судьба ещё не определилась с тем, как дальше развернуться события. Исами никогда не верила в такие эфемерные вещи. Она успевает на секунду раньше Кишо. Подхватывает потяжелевшее тело и прижигает чакрой обрубок, оставшийся от руки Канзо, с остальным придётся разбираться Карин. Хилый белобрысый подросток заставляет воздух дрожать, его ярость практически осязаема, накатывает густым спёртым, будто бы застоявшимся духом. Поди много лет не встречались, чтобы помнить, что и у бесхребетных людишек остались зубы. Она медленно растягивает окровавленные губы в ухмылке. Человек перед ней обманчиво молод, она видит бездну прожитых лет в его глазах, кожей ощущает его потрясение, приправленное флёром тягучего страха. Этот Странник… он испуган. Ей хочется смеяться, закутаться в чужой страх, как в пуховое одеяло, грея озябшие пальцы. Она не может видеть себя со стороны, но сейчас… испуган не только этот белобрысый мальчишка с тёмным омутом вместо души. Чужие, полные какого-то животного ужаса взгляды практически осязаемы. Язвительная усмешка искажает окровавленные губы звериным оскалом. Эти недошиноби, практически гражданские с парочкой побрякушек в руках, да толикой искр урванного наследия давних предков. Разве можно было ожидать от них иного? Ведь они уже определились со своим следующим врагом. Настоящее стадо. Осталось только узнать, когда же их «поводырь» явит себя.

***

Глава Сэки со стоном сжимает зубы. Её голова разрывается от пульсирующей, рвущей нутро боли. Мутные пятна чужой памяти мельтешат перед глазами отрывистыми вспышками. «Чужой ли?» Если так подумать, с самого детства её было сложно идентифицировать себя только как Ясу. Воспоминания, накопленные знания и чувства тех, кто жил до неё. Это было тем ещё испытанием для ребёнка, каким она никогда себя не ощущала. В какой-то момент это стало настолько невыносимо, что она буквально провалилась за грань, отдав на откуп собственное тело. Только бы побыть хотя бы несколько минут в тёмном одиночестве. Её физическая оболочка сгорала в лихорадке, но… знакомство бабули с одной особой не дало уйти окончательно. Встряхнуло, будто отгородив весь этот огромный пласт информации прозрачной стеной, сковало невидимыми цепями. И кто бы мог подумать, что капля общей крови даст ответы на многие вопросы. Ясу Сэки не была одержимой, её тело не пытался захватить дух почившего шиноби. Она была даже в своём уме. Просто её предки зашли слишком далеко в своих исследованиях и считать ли это удачей или проклятием должны были решить те, кому достанется их подарочек. До уничтожения клана Сэки таких было большинство. Далеко не каждый мог принять такого себя. В конце концов осознать, что эта жизнь не первая — это вам не Шукаку чихнул. Это уже на другом уровне выходящих за рамки понимания вещей. Принять то, что мелькающие в сознании лица — прошлые её воплощения и их окружение, ушло достаточно времени. Но Ясу научилась извлекать из этого пользу. В конце-то концов их «её» знания помогли удержать клан на плаву столько раз, что даже дядюшка стал с неприсущим ему уважением поглядывать. Сложнее было удержать собственную личность и не раствориться в предыдущих, как маленький огонёк посреди пожарища. Она помнила «знала» слишком многое из того, что по нынешним временам не вписывалось в картину мира шиноби. Будь хоть малейший намёк на истинную природу Сэки, то их бы просто стёрли с лица земли. Мало кто захочет, чтобы неприглядные делишки предков вышли в свет, верно? А значит, следует убрать любой источник. Ей стоило бы просто переждать, отсидеться в границах безопасной Суны и не высовываться, если вдруг действия Узумаки встанут костью в горле власть имущих. Стоило бы сделать вид, что ей абсолютно плевать на шиноби. Так и было ведь, Ясу долгое время заботилась только о Хиро, которому не повезло родиться с чакрой. Какое ей дело до тех, кто считает их пылью под своими ногами? Она никогда не отличалась всепрощением и безвозмездным альтруизмом. Но отчего раз за разом прикрывала слишком уж очевидные копошения Узумаки в песочнице политических интриг? Увольте, где тонкая игра слов, и где бесшабашная боёвка в лице Исами-сан? Разумеется, та поднаторела в кружеве высокой речи, только вот была чересчур прямолинейна в своих суждениях, никогда не пряталась за стеной ненужной, на её взгляд, лести и уловок в диспутах. Эта её черта казалась Ясу очень забавной, приносила в чётко распланированную жизнь Главы Сэки острую перчинку развлечения, потому что Узумаки было крайне сложно прочитать несмотря на всю её «открытость». Ясу не любила непредсказуемых людей, одним из которых, несомненно, являлась Узумаки. Но ещё больше она не терпела тех, кто вставлял палки в колёса в её безупречную стратегию по обеспечению поля для действий одной шебутной особы. Потому что Ясу вёл азарт и любопытство, присущее детям, получившим в своё распоряжение любопытную игрушку. Ей было крайне интересно увидеть то, что Узумаки Исами собиралась сделать и к чему это приведёт. Отсидеться в сторонке и пропустить это зрелище? «Да никогда!» Сэки удовлетворённо хмыкнула, всей кожей почувствовав всплеск жажды крови, ударивший по ней, будто несколько ударов кнута, перетянувших оголённую спину. Ей хорошо было знакомо это чувство. «Слишком хорошо…» Её разум напоминает разбитый калейдоскоп. Разноцветные стекляшки — осколки былых жизней, где искажённые зеркала таят в себе память, а её сознание — хрупкая треснувшая трубка, едва ли удерживающая это всё. Порой Ясу думает, что не так уж плохо знать, что в прошлой жизни ты был достойным воином, защищал слабых и погиб от того, что в какой-то момент зеркала стали слишком сильно отражать свет, слепили глаза «мёртвой» реальностью. Ей же, лишённой чакры, позволено только смотреть на разбитый узор, и не мечтая сместить его. Да и как бы она это сделала, если все зеркала покрыты тонкой сетью трещин, отчего цветные стекляшки — всего лишь стекло без капли толка. Не так плохо знать, что «самый первый» был тем, кто «пожрал Тысячу демонов». На языке пеплом горчит кровь, но Ясу упрямо отмахивается от встревоженного брата. Кто вообще допустил его до боевых действий, спрашивается? Она не может оторвать взгляда от преклонившей колени фигуры, щурится, цепко сжимает зубы почти до скрипа. Потому что видеть эту Узумаки на коленях — неправильно. Потому что ещё немного и она сможет рассмотреть призрачные нити, сковавшие её погребальным саваном. Она чувствует жжение в груди, чувствует, как заполошно колотится сердце, грозя растереть рёбра в пыль. Знает, что отданной Шукаку силы не хватит и придётся расплачиваться собственной жизнью, отдавать непрожитые года и без того взятые в займы. Это похоже на бездонную впадину, а её сила просто течёт сквозь пальцы, ускользает песком, окрашенным кровью. Она задыхается, уже не слыша, как рядом суматошно пытается что-то сделать Хиро. На крайне короткий момент ей показалось, что она смогла слегка сдвинуть узор, придавая ему более законченный вид. Это было мимолётное мгновение, но Ясу отчётливо понимает, чувствуя прохладные пальцы, сомкнувшиеся вокруг её запястья, что и в этой жизни тот Тысяча Первый демон не оставит её в покое. Она оборачивается, ловя пытливый взгляд янтарных глаз и падает.

***

В просторной округлой зале чадят факелы и благовония. В центре воздвигнута статуя одному из богов войны с лицом Основателя клана Онигуи. Несколько тонких красных свечей отбрасывают блики на бледное лицо ребёнка, застывшего на коленях перед низким столиком с подношениями. В нём изящная хрупкость переплетена с твёрдостью скалы, отчего не возникает сомнений, когда тот медленно поднимается, сдавленно выдыхая сквозь зубы. Каменный пол был не лучшим помощником для исцеления полученной в бою раны, едва не лишившей его правой ноги. Он оставляет очередную зарубку на одном из опорных столпов и выходит не оборачиваясь. Ему не нужно считать, чтобы знать о количестве убитых демонов. «- Решил оправдать собственное имя, а, Сэн?» Ему нет дела до насмешек, но Тысяча не такое уж плохое число. Возвращаться в храм каждый раз — утомительно, но таков обычай. Сэн принимает его, как многое, что ему стоит знает об деятельности тех, кто стоит под знамёнами Пожирателей Демонов. Он пришёл к ним добровольно, вступил на этот путь без капли сожалений, привыкнув со временем и к выворачивающей кости боли тренировкам и к привкусу пепла во рту от «пожирания» очередного сердца демона. Его счёт переваливает за восемьсот, когда он получает родовое имя. Он стал частью клана Онигуи и испытывает только равнодушие с толикой смирения. Можно подумать, что был возможен иной исход. Различия положений ощутимы, но не настолько, чтобы он изменил своим привычкам. Время идёт и его счёт наконец достиг тысячи. В народе его давненько уже прозвали «Пожравшим Тысячу Демонов» на что Сэн только отмахивался. Он считался Молодым Мастером, но не обзавёлся и одним учеником, положив себя на алтарь уничтожения тех, кто был угрозой для мирных жителей. Не сказать, что в их глазах он хоть чем-то отличался от пресловутых аякаши. Не ровен час, как ему в спину полетят камни. Людская природа всегда была изменчивой, уж он-то знает это из первых рук. Ему не хочется вспоминать о былом, однако в одной из деревень Сэн сталкивается с прошлым лицом к лицу. — Тихиро? — Он замирает, потому что собственное «забытое» имя звучит так, будто — единственная возможность спастись для утопающего. Ему не хочется оборачиваться, но вокруг слишком много лишних глаз, не хватало только ещё более пикантных слухов, нежели о нём ходит сейчас. Он уверен, что женщина, позвавшая его способна на многое, чтобы испортить его и без того не слишком радужную репутацию. Он-то думал, что оставленных в прошлую встречу денег было достаточно, чтобы эта женщина забыла о нём. Ей это не впервой. — Сынок! Надо же. Мужчина с трудом давит в себе смешок. В прошлый раз он был грязным отродьем. А теперь посмотрите только уже «Сынок». — Вы обознались, Госпожа, — его голос звучит спокойно, без капли эмоций. Его мать бросается ему в ноги заливая подол чёрных одеяний слезами. В глазах зевак должно быть выглядит крайне трогательно. Сэн передёргивает от отвращения, когда цепкие пальцы актрисы намертво сжимаются, царапая кожу даже сквозь плотную ткань облачения. — Как ты можешь?! — Визгливые нотки хорошо ему знакомы, в конце концов она не привыкла, когда что-то идёт не по её плану. Увы, сейчас мнение толпы явно не на его стороне. Он уже слышит их негодование, призывающее отнестись к этой потасканной доступной женщине с почтением сына. — Ты так долго не навещал матушку! Она резво вскакивает, и Сэн не успевает оглянуться, как спектакль переходит в следующую стадию с заламываем рук и сетованием на жестокого сына, пренебрегающего старой и больной женщиной. Он начинает на полном серьёзе раздумывать о том, чтобы решить эту проблему радикально, потому что этот концерт уже начинает надоедать. — Вот ты где! — Сквозь толпу пробивается новое лицо и Сэн почти закатывает глаза от абсурдности происходяшего. Хочется оказаться как можно дальше от этого места. И вообще он собирался заняться рукописью. Вероятно, сами предки намекают ему о необходимости засесть за это богоугодное дельце, а не шататься по округе в надежде унять излишние мысли. Тем более, что причина этих самых размышлений не упустила шанса нарисоваться в самый неподходящий момент. С этим конкретным Тануки Сэн впервые столкнулся пару месяцев назад, когда по просьбе Старшего выгуливал молодняк в низинах, где младшие члены клана обтачивали свои навыки на слабеньких каппа. В момент, когда Тануки предложил ему сакэ Сэн понял, что добром это всё не закончится. От него не разило кровью, как от других демонов не брезговавших человечиной, да и эманаций поглощенных душ не было в помине, так что Сэн воспринял его, как ёкая, которого потянуло на острые ощущения, потому что уж он-то должен был уловить скольких его собратьев Сэн поглотил. Но либо Тануки был идиотом, либо принял его безобидную ромашку, что практически равноценно. Однако это не лишило его счастья выслушивать его раздражающую болтовню. Серьёзно, складывалось ощущение, что этот демон-идиот дал какой-то обет молчания, а тут срок закончился и плотину, что называется, прорвало. А ему просто не повезло оказаться в пределах доступности в этот светлый час. Вот и сейчас демон, радостно скалясь, виснет на его плече. Его юката раздражающе яркая, пестрит какими-то вырвиглазными цветочками, похожими на дохлых ворон. Не то, чтобы Сэн имел что-то против ворон, но ни один порядочный мужчина никогда бы не надел на себя такой кошмар. Кроме этого Тануки, разумеется. Его мать отшатывается, и теперь гневно раздувает ноздри, видно подбирая подходящую тираду. Сэн ловит себя на том, что почти благодарен так своевременно появившемуся демону. Но благодарность умирает в нём, едва он слышит следующую фразу этого идиота. — Этот человек мой! — Для убедительности Тануки тыкает в его щёку указательным пальцем, яростно сверля взглядом потерявшую дар речи женщину. Сэн же контролируя инстинкты, почти сдерживается от того, чтобы сломать чьи-то явно лишние пальцы. Он утешает себя мыслью, что уж после этого от него наконец отстанут. Демон мягко подталкивает его в спину, когда толпа расступается перед ними. Сэн не рискует больше показываться в той деревне. В следующий раз они встречаются, когда он выхаркивает собственные лёгкие под какой-то корягой. Его тело деревянное из-за яда, подсыпанного, должно быть, в подгорной гостинице, где он останавливался на простой, прежде чем уйти в горы. Он едва ли может различить собственные руки со вздувшимися почерневшими венами, когда слышит шелест опавшей листвы под чужими шагами. Учитывая место — наверняка демон. Что ж, Сэн растягивает непослушные губы в усмешке, даже в таком состоянии лёгкой добычей он не будет. Знакомый перезвон тонких цепочек и мужчина не сдерживает непроизвольный стон сквозь зубы: — О, нет…- Хочется спросить, что же он сотворил в прошлой жизни, раз в этой даже умереть спокойно не может? — Ну, тише, тише, — прикосновения Тануки наполнены непривычной для него мягкостью. Сэн позволяет усадить себя, упирается спиной в шершавый ствол древнего клёна, в чьих корнях сейчас находится. Среди алого марева отчётливо ловит янтарь и успокаивается, кажется, даже успевает пробыть в забытьи несколько часов, когда его снова тормошат. Во рту горчит от какого-то отвара, но этого явно мало, потому что его тело до сих пор горит от яда. Сэн чувствует это так же ясно, как и ещё одного демона, от которого буквально смердит кровью. — Решил…привести друзей? — Разбухший язык едва ли ворочается во рту, отчего слова похожи на кашу. — Он для тебя, — фыркает Тануки и подсовывает явно не согласного с произволом аякаши прямо ему под руку. — Что? — Наверное он просто ослышался, от многих ядов появлялись слуховые галлюцинации. — Я слышал, сжирая сердце демона Онигуи могут исцелить собственные раны, — вот оно как. Тануки притащил ему «лекарство», когда понял, что отвар не сработал? Этот демон… действительно…идиот? Но даже так, яд проник уже слишком глубоко в кости, едва поглощение одного сердца что-то изменит. — Если одного мало, тогда принесу ещё. И он принёс. Столько сколько потребовалось для одного Онигуи, чтобы встать на ноги. А после ещё ненавязчиво, насколько это было возможно для такого идиота, скармливал ему восстанавливающие пилюли, которые шли золотом по собственному весу. Сэн не понимал такой заботы. Тануки же не считал это чем-то выходящим за рамки. Так всё и было до того момента, как у клана сменился Глава. Старший отпрыск предыдущего Главы не унаследовал от своего отца и капли таланта или способностей. В отличии от младшего брата, который был ещё слишком юн для того, чтобы принять бразды власти. Но Сэн понял одним из первых, что Мидзуки не даст своему брату повзрослеть. Они спрятали ребёнка с верными людьми, а Сэн решил принять основное внимание нового Главы на себя. Это не было легко. Много раз он ходил по грани, буквально выгрызая собственную жизнь. Но Мидзуки явно вознамерился лишить его любой опоры. Онигуи никогда не трогали демонов, которые не казали нос со своей тропы, тех кто не проливал кровь или пил души. Многим в клане было известно об его неподходящем знакомстве, но пока Тануки был «чист» его не трогали, да и репутация «Пожравшего Тысячу Демонов» помогала. Однако… В ту зиму один из главных постулатов клана был нарушен. Снег окрасился алым, будто ликорис расцвёл не в своё время. Место, которое Тануки называл своей вотчиной пылало в огне. Сэн не мог позволить этому продолжаться, но и позволить Мидзуки вернуться тоже не мог. Он знал, что его отвлечёт. Оставалось надеяться, что Широ Онигуи будет более достойным места своего отца. Он шёл навстречу личному отряду Мидзуки без капли сожалений. Ублюдки собирались убить крошечных тануки, забившихся в угол между двумя постройками. Сэн не мог убить их, но покалечить запросто. Пусть расхлёбывают последствия собственных решений, быть может, так лучше прочувствуют свою неправоту. Стонущие тела остались у него за спиной, когда он присел на корточки перед хныкающими малышками. — Вам лучше уходить отсюда, — первичный осмотр показал, что они не ранены. Демоны или нет — это всё-таки дети. Мужчине претило поднимать руку на ребёнка, тем более что эти тануки не трогали людей. Он не сомневался, что могли, но отчего-то не трогали, даже перед лицом опасности. У него не было особых сожалений, когда он принял на себя удар, предназначающийся демону-идиоту. — Надо же Пожравший Тысячу Демонов защищает одного из них? — Надменный голос Мидзуки разносился над площадью, где люди распяли Тануки меж двух столпов. Сэн чувствовал, как напрягся демон, на которого он навалился. Несколько стрел с мизерным разрывом прошили его спину. В лёгких заклокотала кровь. — Пожалуйста, не надо, — отчего-то раньше Сэн не задумывался, что его демон-идиот может быть сильным, но видя, как тот разрывает стальные цепи толшиной с кулак средней руки кузнеца его вера в демона пацифиста стремительно меркла. Он был готов рухнуть на колени бесхребетным кулем, потому что какая-то из стрел задела позвоночник и сейчас он уже практически не чувствовал собственных ног. Однако Тануки мягко опустился вместе с ним, бережно придерживая, позволяя ему опереться на себя. Сэн тяжело выдохнул, уперевшись лбом в плечо демона. — Почему я не могу уничтожить их всех? — Мужчине почудилась какая-то детская обида в этих словах. Он коротко булькнул, сглатывая кровь из-за непрошенного смешка. — Потому что в отместку Онигуи уничтожат тебя, а я этого не хочу, — только сказав это Сэн понял, что в самом деле не хочет. Приближение шинигами невероятно прочищает мозги. Он коротко выдохнул, сдерживая болезненный стон. Но посмотреть в лицо Тануки было важно. Демон явно понял его намерение, и сконцентрировал на нём своё внимание. Его янтарные глаза смотрели обеспокоенно. — Если я принесу тебе подходящих это поможет? — Сэн хотел бы улыбнуться, но мышцы лица знакомо деревенели. Мидзуки не гнушался использовать яд, что ж, от судьбы не уйдёшь. Он прожил достойную жизнь. — Я бы хотел попробовать то вино, — лоб Тануки был приятно прохладным, демон же вздрогнул, наверняка ощутив жар его собственного. Сэн уже не мог почувствовать, как сжались его пальцы. Слова пробивались с трудом, будто преодолевая барьер. Ему чудилось обжигающе холодное дыхание шинигами, щекочущее шею, даже сквозь одежду. — Спасибо и… Прости. Последнее что он видел был золотой свет. Оказывается, объятия шинигами очень… тёплые.

***

— Прости, — Ясу опирается спиной о грудь Казекаге, но знает, что сейчас говорит не с ним. Знакомый золотой свет мерно вливается в её тело, наполняя силой. Твёрдая рука мягко обхватывает её талию, не давая отстраниться. Демон упирается подбородком ей в макушку, он стал на удивление молчаливым. — Я знал, что люди не могут помнить свои прошлые жизни, — его голос звучит размеренно и спокойно, будто они сейчас не посреди боя, — но хотел увидеть его снова. Несколько из Онигуи поддержали моё эгоистичное желание и, хотя они преследовали собственные цели, я помог им в исследованиях. Мне… не удалось увидеть результат сразу. — Демон на секунду сжал её крепче, чем нужно. — Встретив тебя, я понял, что ты можешь улыбаться как он, можешь так же наклонять голову при письме или… любить ту отвратительно острую пищу, но ты не будешь им, — демон насмешливо фыркает, — хотя ты так же бросаешься на защиту тех, кто тебе близок. Ясу чувствует в его словах немой вопрос, ощущает острую вину и терпкое одиночество. Насколько же сильные чувства он испытывал раньше? Насколько он был в отчаянии раз пошёл на сделку с Онигуи? Как больно ему было, когда он понял, что трепетно оберегаемая им душа совсем не похожа на того, кого он ждал столько лет. — Я… — демон кладёт ладонь ей на рот не давая говорить. Вероятно, его речь ещё не закончена. — В этот раз, я не хочу потерять Ясу Сэки, — он наконец отпускает её, и Ясу не теряя время оборачивается. Демон смотрит на поле боя, где Узумаки всё ещё на коленях, а Странник глумливо насмехается, сжав алые пряди в кулаке, заставляя женщину смотреть на него, пока он шутливо отбивает будто бы детские атаки её клинка. Тануки первым узнал его проклятую душу, несмотря на это, ему нет до него никакого дела. — И отдам всё до последней капли.   — Прошлый я хотел знать твоё имя, Шукаку. Я думал, что это даёт власть над тобой и не спрашивал. — Шукаку — имя моей силы, но не моё, — отозвался демон, — оно дано мне и моим братьям насильно и потому не несёт в себе такой же силы. — Ясу ясно видела смешинки в янтарных глазах. — Я скажу тебе его, когда не будет лишних ушей. А сейчас спасай уже свою Узумаки. — Ладно, — пробурчала Сэки плавно вскидывая руку. Как он интересно собирался это провернуть, учитывая наличие бдящего Казекаге? Или он собрался избавляться от лишних ушей радикально?