На границе тумана

В деревне, когда он пришёл туда за свежими овощами, как раз намечалась чья-то свадьба – кажется, выходила замуж старшая дочь местного лавочника. Справляли всем небольшим посёлком: люди, живущие на острове поколениями поколений, с детства приучались знать каждого соседа по имени и водить дружбу со всем островом заочно. Каждый вносил в организацию свадеб и похорон свою долю, пировали и поминали тоже за общим столом, а затем помогали все, кто чем мог, семье – только-только народившейся из молодой пары или, напротив, потерявшей кормильца. Ари обыкновенно с радостью принимал участие в празднестве: в детстве, когда родители приводили его на какое-нибудь торжественное событие, ему казалось, что вместо привычной деревни он попадал в какой-то волшебный мир. Всюду были развешаны бумажные цветы и яркие ленты, с утра до вечера со всех сторон лилась музыка, и люди, забросив свои повседневные дела, веселились и танцевали целый день, щедро угощая каждого встречного домашней едой. И Ари тогда играл с другими детьми, танцевал в общем кругу, прыгал через костёр, и Мило, бывало, неотступно семенил рядом, добывая себе со стола куски сочного мяса, а Хейго и Нанаэ сидели за столом, поглядывали на них поверх деревянных кружек и смеялись. Однако теперь, оказавшись в центре всей этой весёлой суматохи, Ари чувствовал лишь глубокую тоску по ушедшим временам. Около недели прошло с роковой ночи, когда он чуть не погиб – и он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что родителей он больше не увидит. Каждый день, укладываясь спать, невольно надеялся: вот сейчас откроется дверь, и они вернутся, и всё будет, как прежде. Вот сейчас, сейчас… или минутой позже… Но в глубине души он уже знал, что ничего не поправить пустыми иллюзиями. Будто этого было мало, так ещё и этот шумный праздник только лишний раз напоминал ему о его утрате. Его тепло приветствовали, усадили за стол и даже поили вином, купленным на соседнем острове; вот только Ари не чувствовал ни вкуса еды, ни хмеля. Ему было не до улыбок и танцев, он смотрел на пышущие удовольствием раскрасневшиеся лица, окружавшие его, и никак не мог заставить себя поддерживать их беспечные разговоры, не мог даже выдавить из себя традиционных пожеланий счастья для жениха и невесты – и, впервые за свою жизнь, он чувствовал себя среди этих людей совершенно чужим. Как будто не золотило с детства его кожу то же солнце, под которым росли все местные дети, как будто не ласкал его лицо день за днём тот же солёный ветер, как будто пришёл он откуда-то извне, издалека, из краёв дождей и холодов, как вестник подступающей на всех парах зимы, которую тут будто бы решили не замечать. В конце концов, он ушёл на побережье, подальше от общего пиршества, и долго сидел там, глядя на океан, извечное равнодушие которого ко всем человеческим судьбам было для Ари сейчас предпочтительнее людского сочувствия. Однако уединение его вскоре нарушили: кто-то присел рядом с ним, и он не без некоторого удивления узнал младшую сестру нынешней невесты. Инита – так её звали – протянула ему кусок свежей сладкой сдобы, завёрнутый в платок. Ари покачал было головой, но она всё равно отломила ему половину и настойчиво вручила вместе с платком. – Твои родители не обрадуются, если найдут тебя отощавшим и оголодавшим, – сказала она, дотрагиваясь до его плеча. – Ты же почти ничего не ел сегодня. Поразмыслив, Ари решил, что вреда не будет, и без особой охоты откусил от своей половины сдобы. Инита умяла свою половину почти тут же, проявив куда больший аппетит. – Я думаю, не всё ещё потеряно, – она осторожно взяла его за руку. – Ведь они, должно быть, только заблудились между рифами. Или попали в слишком сильное течение. Даже с опытными рыбаками такое случается. Мой дядя, ты ведь помнишь, как-то раз тоже ушёл на ночную рыбалку – и вернулся только через три дня. Может быть, они добрались до другого острова, а там у них случилось что-то с лодкой, и с тех пор они ищут способ её починить. В любом случае, не стоит отчаиваться, времени прошло слишком мало, чтобы делать выводы. Он взглянул на неё. Инита была его ровесницей, и, должно быть, за неё в деревне тоже сваталось уже немало желающих: она была безумно симпатичной с этими её задорными каштановыми кудряшками, аккуратным вздёрнутым носиком и большими зелёными глазами. Когда она улыбалась, редко кто мог устоять и не улыбнуться в ответ. Она была бойкая и живая, похожая на луч солнца в пасмурный день; и она не знала ничего ни о туманах, приносивших несчастье, ни о странных незнакомцах, из этих туманов приходивших. И Ари вдруг понял: лучше бы ей не знать этого и дальше. Потому он и не стал ей возражать. – Да… ты права, пожалуй. Инита ободряюще улыбнулась ему, крепко сжав на мгновение его руку в своей ладони. Потом отчего-то неожиданно зарумянилась вся и, смутившись, сделала вид, что всё внимание её приковано к рисунку на его коже, по которому она с любопытством прошлась кончиками пальцев: – А что это значит? Какой-то тайный знак? Ари посмотрел на зловещую чёрную отметину в виде спирали. Его вдруг охватило неясное беспокойство, причин которого он сам не мог себе объяснить. – Я не знаю… не я его сделал, – он неловко отнял у неё свою руку и поднялся на ноги, сунув остаток сдобы в карман куртки. – Послушай, я лучше пойду: уже поздно, а до моего дома ещё долго идти. – Но ты мог бы остаться ночевать в деревне. Любой дом с радостью предоставит тебе не только ночлег, но и жильё – ты ведь знаешь, тебя здесь все любят! Ты мог бы остаться ночевать у нас, к примеру: комната Дризы как раз освободилась. Она глядела на него с непониманием и горячим участием. Вероятно, он действительно нравился ей, и надо было быть совсем слепым, чтобы этого не замечать – но Ари вовсе не был уверен, что сможет сейчас на её чувства ответить. Он не ощущал себя достойным её великодушия. Кроме того… кроме того, он знал, что хижина на отшибе никогда не станет местом, где Инита могла бы жить. – Нет, я… не хочу никого стеснять. Я пойду, Инита. Спокойной ночи, и передай, пожалуйста, Дризе, что если я её обидел своим уходом – я вовсе этого не хотел. До свидания. Старая хижина привычно встретила его темнотой, прохладой и угнетающей тишиной. Никто не выбежал ему навстречу с радостным лаем, никто не сидел у окна, мастеря самодельные украшения, никто не стучал молотком, ремонтируя деревянную полку, которая вечно норовила накрениться, от потухшего очага не разносился по хижине манящий запах готовящегося ужина. Ари зажёг лампу, растопил очаг и сел возле него, согреваясь – он успел продрогнуть до костей, хотя шёл не так уж и долго, а ветер был не таким уж сильным. Забытую в куртке сдобу он оставил на берегу: её должны были быстро растащить по крошкам морские птицы. Он не мог сказать точно, сколько просидел так, на полу возле огня – казалось, он впал в какой-то транс. Согреться всё никак не удавалось, и он не знал, потому ли это, что хижину насквозь продували сквозняки, или же потому, что холод поселился в самой его душе вместе с образовавшейся там пустотой, где ранее была вся его прежняя безбедная жизнь. В этой ужасной тишине он чувствовал себя необыкновенно одиноким. И ему вдруг представилось, что пройдут годы и десятилетия, и ничего так никогда не изменится здесь, на самом краю мира: всегда будет эта хижина, наполненная ночными кошмарами, от которых его больше некому было защитить, всегда будет неизбывное одиночество, от которого он рано или поздно он сойдёт с ума, и всегда будет таинственный шёпот в темноте, напоминающий ему о том, чего у него никогда не может быть, и он даже не сможет завести собственную семью, чтобы океан, как жестокое древнее божество, не забрал и её тоже… За окном кто-то запел. Песня была далёкая и печальная, потусторонний женский голос лился заунывной похоронной мелодией, будто бы провожая кого-то в последний путь. А за стеклом клубилась белая дымка. Ари поколебался: перед глазами всплыл размытый жуткий образ, виденный им в ту ночь, когда уплыли родители. Но глухая тоска сдавила в этот момент его сердце так сильно, что он решительно не мог больше этого вынести. Так что – он оделся, подхватил лампу и вышел на улицу. Ждать пришлось долго. Дольше, чем в самый первый раз. Ари слушал плеск волн, скрип оконных ставен и далёкое пение, болезненно разрывающее его душу на части, и отчего-то казалось ему, что вся жизнь на Земле прекратилась этой ночью, и остался лишь он один – несчастный и потерянный навеки в междумирье. – Меня ждёшь? Насколько я знаю, сегодня моя помощь тебе не нужна. На острове всё замечательно. Ари очнулся. Дитрих стоял в двух шагах от него и, разумеется, улыбался. Слишком далеко: Ари хотелось его коснуться, чтобы убедиться, что он не сам его себе придумал в качестве спасения от одиночества. – Я… – он замолк. Он не знал, что говорить. – Скучал? Ари не ответил. Скучал ли он? Или же просто сходил он с ума от горя и тоски? Дитрих шагнул ближе – недостаточно близко. – Малыш, ты… – Не хочешь зайти? Дитрих замер на полуслове, и Ари замер тоже. Он не знал, зачем сказал это, он пожалел о невольно вырвавшихся словах почти в ту же секунду, как осознал сказанное. Но было уже поздно: тёмные глаза Дитриха сверкнули, и он взял его за руку. – Это приглашение? Неожиданно. Дитрих давал ему шанс отказаться. А Ари представил, как вернётся в пустую хижину и останется там запертым наедине со своими невесёлыми мыслями – и содрогнулся. – Да, – он решился, хотя во рту у него мгновенно пересохло. – Это приглашение. Не чувствуя ног, он повернулся к Дитриху спиной и механически, как кукла, у которой кончился завод, направился в хижину, слыша позади себя тихие шаги. Дитрих пересекал порог осторожно, словно ожидал, что тот сейчас превратится в непреодолимую стену, и Ари, наблюдая за ним из середины комнаты, внутренне готов был к тому, что сейчас произойдёт нечто страшное: пол обвалится, крыша рухнет им на голову, и тысячи мёртвых душ заберут его с собой в бездну; но, конечно, ничего подобного не случилось. Дитрих без препятствий прошёл вглубь дома и совершенно обыденно прикрыл за собой дверь. Ари выдохнул. – Я сделаю нам чай, хорошо? Дитрих ничего на это не возразил. С интересом озираясь по сторонам, он уселся за обеденный стол. Стараясь думать о нём именно как о нормальном госте, Ари заварил в чайнике травяной чай, мимолётно радуясь наличию того, о ком можно было позаботиться. – Я сегодня был на свадьбе в деревне. Жаль, что тебя там не было. Наверное. Мне почему-то кажется, тебе могло бы понравиться. Не заметив, он стал общаться с ним так, будто говорил с давним другом. Рядом с Дитрихом Ари ощущал себя странно свободно – совсем не так скованно, как с людьми в посёлке. Возможно, причиной тому было то понимание, которое Дитрих демонстрировал в его отношении. Взгляд Дитриха тёплой змеёй полз по его спине, без труда проникая сквозь тонкую холщовую рубашку. Ари старательно не обращал внимания на назойливое чувство инстинктивного ужаса, бившее колоколом в затылке. «Что я наделал? – думал он, и тут же поправлял себя: – Нет, нет, ничего страшного. Он же совсем как человек, разве нет? Он ходит, как человек, дышит, как человек, и отбрасывает тень, как человек. Он не враг мне.» – Ты нарушил все запреты, которые велели тебе соблюдать, ты знаешь? – заметил Дитрих, будто отвечая на его мысли. – Таких, как я, нельзя приводить в дом, даже если там больше никого не осталось. Ари услышал, как Дитрих за его спиной поднялся с места. Чайник закипел, и Ари снял его с огня и поставил куда-то – он сам не запомнил, куда именно: сердце его колотилось, как обезумевшее. – Я знаю… Чужая тень накрыла его собственную, чужое дыхание щекотно коснулось его шеи. У Ари поднялись дыбом короткие волоски на затылке. За окном всё ещё пела неизвестная плакальщица. – Что, если я пришёл съесть тебя? – Дитрих скользнул кончиками пальцев по его руке, как до того – Инита, только у него это получилось куда более интимно. По коже Ари от его прикосновений побежали мурашки. – Что, если я – кровожадное чудовище, которое заберёт твою душу в Чистилище, а тело растерзает на мелкие кусочки? Ты ведь совсем не знаешь меня, маленький сильф. Если это была шутка, то Ари было не смешно. Однако вместе со страхом, ставшим уже привычным его спутником, по телу его волнами расходился какой-то неясный трепет предвкушения. Руки Дитриха, забравшиеся под рубашку и гладившие его живот, были такими тёплыми… Ари поднял голову и встретился с ним глазами. – Но ты ведь не собираешься этого делать, – наполовину спросил, наполовину утвердил он, не до конца в этом уверенный. – Ты спас меня. Если бы ты… если бы ты желал мне зла, то воплотил бы задуманное ещё тогда, когда затянул меня в туман после того, как Мило убежал. Дитрих улыбнулся. Ари прижался к его груди спиной, не ощущая в себе достаточно внутренних сил, чтобы вырваться из этих объятий. Он думал о том, что слова Дитриха вполне могут оказаться правдой. Он думал о глубоководных хищных рыбах: они, выглядящие, как настоящие монстры, не были видны в вечной темноте, в которой они предпочитали обитать, зато имели обыкновенно некую светящуюся приманку на теле. Мелкие наивные рыбёшки, плывущие на этот свет, быстро оказывались в чьей-то зубастой пасти. И Ари думал: что, если Дитрих – всего лишь та же наживка, насаженная на невидимую удочку? Что, если он был лишь временным созданием тумана, придуманным для того, чтобы завлечь Ари? Ари ведь никогда не спрашивал, выглядел ли Дитрих так же для Хейго, вёл ли себя так же при нём и назывался ли тем же именем. Однако, если это и было так… что ж. Быть может, так будет даже лучше. Ведь это Ари, а не его бесконечно любящие, добрейшие и прекраснейшие родители должны были сгинуть в этом проклятом тумане той ночью. – Не бойся, – Дитрих склонился к нему ниже. Ари подался ему навстречу. Он чувствовал себя обречённым. – Я не боюсь. На этот раз поцелуй не застал его врасплох. С этого момента Ари прекратил думать и отдался на волю ощущениям. Было неловко, и он не знал, куда деть руки, и губы от поцелуев приятно саднило, и громко, волнительно кололо в груди, и быстро стало душно, и стало стыдно, и стало очень по-человечески страшно; а Дитрих всё целовал его и говорил, что он не сделает ему больно. Оказалось очень просто забыть в эту минуту о всех прежних тревогах – о тумане и о подлинной сущности Дитриха. Оказалось очень просто почувствовать себя обычным шестнадцатилетним мальчишкой, у которого никогда не было никаких романтических отношений (или того, что на них бы походило хотя бы отдалённо) – и которому, как выяснилось, ужасно хотелось этот опыт приобрести. Краткое мгновение ясности настигло его уже тогда, когда он лежал спиной на простынях, обнажённый, цеплялся за плечи Дитриха и обнимал загорелыми ногами его бледную спину, пока тот размеренно двигался и жадно ловил ртом его тяжёлое дыхание. В это мгновение Ари открыл глаза и взглянул наверх. Там, под самым потолком комнаты, недосягаемые для мечущегося по стенам света лампы, змеились бесформенные тени, наполнявшие хижину своим торжествующим гомоном голосов и глядевшие на Ари в ответ. Тогда Ари закрыл глаза и притянул Дитриха к себе ближе, прячась за его плечом. Он не желал смотреть на правду в эту ночь. Он желал быть обманутым, хотя бы ненадолго.