На границе тумана

Правда настигла его утром, безжалостная и беспощадная. Ари проснулся один. Никого не было рядом, дом был пуст, очаг успел погаснуть, и только равнодушные лучи холодного ноябрьского солнца бродили по комнате вместе со сквозняками. Дитрих не оставил ни малейшего следа своего пребывания в хижине – ни единого следа, доказавшего бы его существование. Был ли он, в самом деле? Даже теперь, после этой ночи, Ари не был в этом уверен. Вот только – чувствуя себя вялым и разбитым, Ари подошёл к небольшому прямоугольному зеркалу, висевшему над умывальником – один след всё-таки остался. Посередине груди, точно в том месте, где под кожей и мышцами в клетке из рёбер билось сердце – там наискось чернел отчётливый отпечаток чужой ладони. Ари помнил, как эта ладонь ночью крепко прижала его к постели, прежде чем он провалился в сон. И – он поглядел – спираль на его левой руке успела каким-то образом развернуться в противоположную сторону. «Открыл дорогу один раз – открыл навсегда.» Ари широко открытыми глазами, будто только что очнувшись от чарующего сна, посмотрел вокруг себя – и понял: он больше никогда не сможет спать по ночам в этом доме. Он никогда не будет здесь в безопасности, потому что, стоит ему лишь на мгновение отвлечься – и незваные гости, пробравшись в хижину по праву первого, не касавшегося их приглашения, поселятся здесь навеки. У него больше не было дома, где можно было спрятаться. Он сам открыл им двери в него, словно бы открыл Ящик Пандоры – безвозвратно и совершенно напрасно. Ужаснувшись содеянному, Ари собрал необходимые вещи, вынул из тайника в полу небольшой мешочек с деньгами, которые откладывались семьёй на чёрный день, оделся как можно теплее, на этот раз – в собственные вещи, а не вещи отца, и вышел из хижины – затем, чтобы никогда больше в неё не вернуться. Он уходил, не оглядываясь. И даже не стал прощаться с людьми в деревне, обошёлся только покупкой еды в дорогу – потому как смутно подозревал, что, если добросердечные друзья начнут его уговаривать остаться, решительность его развеется без следа. Он действовал механически, строго-настрого запретив себе отвлекаться на эмоции: доплыл на лодке вместе с одним торговцем до соседнего острова, купил там самые дешёвые билеты до конечной станции на последний пароход, отплывавший уже через час, занял своё место на корабле и приготовился к долгому, долгому плаванию. Когда пароход отходил от пристани, над морем уже успели сгуститься синие сумерки. Ари хорошо запомнил этот момент: он стоял у фальшборта на верхней палубе, пристально вглядывался вдаль, пряча лицо от холода в воротнике старой куртки, растирал озябшие руки, и от пронизывающего ледяного ветра у него слезились глаза. От ветра, должно быть, и в груди тянуло камнем болезненное ощущение ещё одной необратимой потери. Впрочем, по мере того, как пароход удалялся всё дальше от его родных мест, становилось всё легче дышать, и вскоре Ари даже приободрился: он всегда мечтал повидать большой мир за пределами изученного вдоль и поперёк клочка каменистой земли, на котором он рос – и теперь у него был такой шанс. Его ждала совершенно новая, взрослая жизнь, так как он отныне отвечал за себя сам, и ему, по некоторому размышлению, пришло в голову, что это даже к лучшему: он всё равно не смог бы больше выносить свою треснувшую тесную скорлупу. Он уплывал, оставляя в хижине не просто своё прошлое: он оставлял там также всю свою вину, которая давила на его плечи неподъёмным грузом. Он оставлял там какую-то значительную частицу самого себя. Поначалу путешествовать ему нравилось, и он, увлекаемый каким-то неотступным чувством тревоги, кочевал с места на место, нигде не задерживаясь подолгу. Всё было для него в новинку, и первое время он только и делал, что нескончаемо чему-то удивлялся. Он видел дома, высокие, как океанские волны в самый сильный шторм, видел устрашающего вида заводы, куда шли толпы людей несмотря на то, что те зловеще коптили небо чёрным дымом; видел железную дорогу и поезда, напоминавшие гигантских железных чудовищ, сердито пыхтящих и свистящих, будто бы угрожая любому, кто к ним приблизится; видел улицы, вымощенные камнем и цветным стеклом, и видел колесящие по этим улицам автобусы, трамваи и автомобили; видел магазины, где можно было купить практически всё, что угодно, и видел таинственные уличные лавочки, где можно было купить то, чего не купишь больше нигде. И, конечно, немало поражали его люди: непрерывные потоки, целые реки и моря людей, несущиеся по улицам, чинно расхаживающие или куда-то спешащие, одинокие и в компаниях, одетые богато и одетые в лохмотья. Людей было столько, сколько он никогда не видел за всю свою жизнь. Потом, правда, энтузиазм его заметно поубавился. К приезжим горожане относились всюду с некоторой прохладцей, и в то же время любого приезжего неизменно пытались как-то обдурить. Ари приходилось сталкиваться в равной мере как с мошенниками, так и с обидным равнодушием, и очень, очень редко – с теми, кто соглашался бесплатно ему помочь или подсобить советом, и это после дружелюбного родного острова стало для него настоящим сюрпризом. В маленьких городах, где господствовало кумовство и семейный бизнес, работы для чужака не находилось порой вовсе, а большие города, о которых он столько слышал и столько читал, на поверку оказывались слишком шумными и слишком хищными: жители их постоянно куда-то спешили, вечно были заняты и внимание соглашались уделять своё прямо пропорционально в зависимости от количества денег в его кошельке – а денег у Ари, естественно, было не так уж много. Здесь требовалось не смиренно просить, а расталкивать локтями и соревноваться в том, кто заплатит больше, здесь нужно было умасливать тех, кто тебе не нравился, и прогонять тех, кто вызывал симпатию, если тебе так велели те, кто стоял выше тебя на социальной лестнице. Ари понял правила игры достаточно быстро – вот только не собирался их принимать и применять, и потому работу ему удавалось заполучить зачастую только самую тяжёлую и чёрную, для которой он, по природе тонкий и изящный, как молодое деревце, всё же не был приспособлен, несмотря на то, что отнюдь не рос белоручкой. Ари даже чувствовал себя в некоторой степени разочарованным. Он не знал, на самом деле, что надеялся найти там, за границей своего маленького острова, сбежав с него так поспешно – но не нашёл ничего: ни друзей, ни ремесла по душе, ни даже подходящего жилища, поскольку ночевать приходилось в дешёвых гостиницах и тесных каморках. Старый дом, старый мир был потерян для него навсегда, и он знал, что не сможет уже больше вернуться обратно в гнездо, раз из него выпав – и в то же время новый мир, такой большой и такой ослепительный, никак не желал его принять. Казалось, нигде на Земле больше не было для него места. И это был один из тех вечеров, когда он, прогуливаясь вдоль набережной очередного города, невесело размышлял обо всём этом, и вдруг кто-то подошёл к нему сзади и тронул его за локоть: – Юноша!.. В первое мгновение он вздрогнул, не сразу сумев отрешиться от навязчивых видений прошлого: ему показалось вдруг, что голос принадлежал Дитриху, которого он, признаться, не видел уже очень и очень давно, поскольку предпочитал не выходить из дома лишний раз, когда туман стелился по улице. Но нет: вечер был совершенно обыкновенный, тёмный и пасмурный, на набережной горело множество фонарей, а незнакомец, подошедший к нему, совершенно не походил на того, кого он ожидал увидеть. Рядом с ним стоял радостно улыбающийся русоволосый мужчина со взбудораженно сияющими голубыми глазами. Одет он был с каким-то даже лоском, по последней столичной моде, и Ари мгновенно устыдился в мысленном сравнении с ним своего порядочно изношенного грубого тряпья. Впрочем, тому, кажется, вовсе не было никакого дела до его одежды: судя по лицу, он был очень уж чем-то взволнован. – Пойдёмте, – мужчина потянул его за рукав. – Пойдёмте со мной, пожалуйста. Сейчас же, немедленно! Я непременно должен зарисовать вас, юноша! Вы – обладатель того самого типа лица, которое я так давно ищу! Пока он в совершенной растерянности думал над ответом, кто-то ещё приблизился к ним, смеясь: это была молодая парочка – парень, всего лишь немногим старше самого Ари и одетый ещё более щегольски, чем его приятель, и рыжая девушка в элегантном зелёном платье и кокетливой шляпке с цветами, чинно державшая кавалера под локоть. – Андрес, опять пристаёшь к людям? – Ари достался извиняющийся поклон. – Простите его, молодой человек, он у нас художник, знаете ли, а они все, скажу вам по секрету, совершенно сумасшедшие. Вот он и пугает прохожих своими требованиями. Ему не идёт впрок даже то, что несколько его жертв уже подали на него в суд. – Ничего страшного… Смущённый донельзя, Ари ждал, продолжат ли они после извинений свой путь или всё-таки втянут его в беседу: он скучал по человеческому общению так сильно, что был бы рад получить хотя бы эти крохи с чужого стола. – Юноша не будет подавать на меня в суд, – возразил провозглашённый художник, не отрывая от Ари очарованного взгляда. – Он будет моей моделью и милостиво мне позволит написать его потрет. Ведь правда, юноша? Ари не мог не улыбнуться ему в ответ – настолько этот человек был непосредственным. Прямо как люди из его посёлка. – Я… я не знаю, я никогда ещё не был моделью. – О, в этом нет ничего сложного, уверяю! – ему горячо и благодарно потрясли руку, чувствуя, что он уже сдался. – Ну, пойдёмте, не обращайте внимания на этого злого, приземлённого человека!.. – …который, по совместительству, его адвокат и лучший друг, – невозмутимо вставил его товарищ и тоже пожал Ари руку. – Бенджамин Рисли, к вашим услугам. И моя очаровательная спутница – мисс Алисия Дрэдфорт. Не бойтесь, Андрес безобидный, на самом деле. Чудной, конечно – но, в целом, безобидный, заявляю это даже не как юрист, а как его близкий знакомый. – Соглашайтесь, – девушка тоже решила помочь в уговорах. – Пойдёмте с нами, Андрес обещал нам ужин в честь открытия своей галереи. Они все очень тепло на Ари смотрели, словно бы давно привыкшие к причудам своего творческого приятеля, и как-то так весело, беззлобно между собой спорили, что Ари тоже захотелось вступить в их тесный круг. В конце концов, он сам не заметил, как его тоже взяли под руку, и компания уволокла его прочь с набережной. Вечер был ещё довольно тёплый и приятный, и гулять можно было до самой ночи. Ари отметил, что, должно быть, всё в жизни, и правда – только к лучшему.