На границе тумана

По тому, с какой небрежностью Андрес бросался деньгами и как часто он ходил в театр и на всяческие «вечера для своих», можно было подумать, что у него имеется собственный роскошный особняк где-то за городской чертой. Или, как минимум, номер-люкс в какой-нибудь дорогой гостинице. Но на деле, как выяснил Ари довольно скоро, Андрес всего только снимал квартиру в не самом фешенебельном районе – да и квартира состояла всего из одной комнаты, которую Андрес разделил длинной ширмой на две: одна половина, на которой наличествовали софа, деревянный круглый столик и два кресла, предназначалась для общения с нередкими гостями и – Андрес сам признавал за собой этот порок – собутыльниками, на другой же половине Адрес устроил студию, совмещённую со спальней, благодаря чему половина эта перманентно пребывала в состоянии некого творческого хаоса. Ари перешёл с половины «гостей» на половину «хозяина» не сразу – по большей части потому, что сам не слишком стремился нарушать чужое личное пространство, несмотря на то, что Андрес неоднократно намекал, что будет совсем не против. И если сначала это была просто дружба, Ари не стал себя обманывать: он видел, как Андрес смотрел на него и как касался, будто ненароком. Этот взгляд и эти прикосновения были теперь Ари уже знакомы – благодаря другому – условно говоря – человеку. Здесь, в цивилизованном обществе, подобные отношения нужно было скрывать – и Андрес, конечно, ничем старался себя не выдать, но Ари прекрасно чувствовал правду. И ему всё время хотелось сказать своему новому другу, что в этом нет ничего плохого, и что он тоже чувствует к нему симпатию: в конце концов, Андрес был таким живым и таким – нормальным. Может быть, Андрес и сам ощущал его расположенность к нему. Вечером того дня он сказал: – Я хочу написать твой портрет в полный рост, – и, понизив голос, на выдохе добавил: – Без одежды. Ари, подумав, согласился, и вот теперь они стояли у Андреса в квартире, и между ними потрескивало напряжение, и обоим было неловко; Ари, чтобы не тратить впустую время, стащил с себя рубашку и в стеснении огляделся: – Так… как мне лучше встать? – Ближе к лампе: окна мы занавесим. Да, вот так, – Андрес подошёл к нему и, усмехнувшись, аккуратно оттянул пальцами край его брюк. – Это тоже снимай. Потом он чуть нахмурился, взглянув на чёрный отпечаток ладони на груди Ари, похожий одновременно на шрам, на татуировку и на страшный ожог. – О. Что это? Похоже на тот знак на твоей руке, который ты так долго не хотел мне показывать. У Ари под этим отпечатком в груди всё мгновенно стянуло тоской: тот, кто оставил этот след, всё ещё жил там, как бы упорно Ари ни пытался его выселить из сердца. – Это… ничего. Не рисуй его, он мне не нравится. Андрес понимающе улыбнулся. Его глаза были полны такой нежности, что Ари вспыхнул. – Ладно. Ничего – так ничего. Тебе холодно, моя Муза? По коже Ари, и правда, бежали мурашки, и он зябко поёжился, кивнув. Андрес невесомо погладил его по щеке. – Тогда я закрою окно. Не хочу, чтобы моя драгоценная Муза простыла. – Хорошо. Он ушёл за ширму. Ари, прислушиваясь к его шагам, мимолётно коснулся кончиками пальцев зловещего знака на груди: его сердце билось волнительно, но не заходилось в сладком нетерпении, как когда-то, в ту ночь, разделённую на двоих с другим. Странное, печальное предчувствие незримой беды, нависшей над ним, не давало ему радоваться новоприобретённому счастью. Стараясь отвлечься, он снял и штаны, оставшись в одних шерстяных полукальсонах. Хотел избавиться и от них – но тут под окнами явственно раздался пронзительный женский крик, и почему-то он, вместо того, чтобы раздвинуть тяжёлые шторы и посмотреть на улицу, предпочёл обогнуть ширму и проследовать на половину для гостей. – Андрес? Никто не откликнулся. Окно на этой половине было всё ещё распахнуто настежь, а сама «гостиная» была пуста. Андреса нигде не было. За окном тоже было пусто: вместо города, гудевшего подобно пчелиному улью, вместо улиц, по которым текли потоки людей и машин, вместо труб, кашляющих в небо дымом – вместо всего этого там было только мутное белое марево, накрывшее всё живое куполом тревожной тишины. Ари спешно захлопнул окно, отрезая тонкие бесформенные щупальца тумана, уже просочившиеся было внутрь. Его затрясло. «Он просто вышел. Его позвали соседи – и он вышел в коридор, на лестницу. Я не слышал его, потому что… потому что слишком глубоко ушёл в свои мысли? Да, должно быть, поэтому. Здесь нет ничего сверхъестественного. Он просто вышел и сейчас вернётся. Господи… я сам в это не верю, кого я пытаюсь убедить…» – Ему не следовало высовываться в окно в такую погоду, ты знаешь? Ари медленно обернулся. Дитрих вальяжно сидел на софе, закинув ногу на ногу. – Где он? Верни его. Он мой друг. Ари хотел бы, чтобы это прозвучало требовательно, а лучше – угрожающе, но его голос дрогнул, и вышло как-то жалко и жалобно. Дитрих выразительно выгнул бровь и пожал плечами: – Ты просишь невозможного, малыш. Откуда же мне знать, где твой друг? Я не управляю туманом. Я всего лишь воспользовался открытым окном, чтобы попасть к тебе, и друга твоего даже не видел. Ари почувствовал слабость в ногах. Он механически опустился на софу рядом с Дитрихом и слепо уставился в пространство перед собой. И подумал, что ему следовало бы испытывать гнев или хотя бы горе, однако внутри у него клубилось только что-то серое, липкое и холодное, сформировавшееся в едкую мысль – «так и знал». – А ты, между нами, не очень-то хорошо поступил, – Дитрих притянул его за плечи поближе и тепло задышал ему в ухо. – Взял и уехал, даже не попрощавшись. Разве я сделал тебе плохо? Разве я обидел тебя чем-то, малыш? Ари молчал. Дитрих прижался раскрытым ртом к его щеке, выдохнул, потёршись о его скулу носом. Руки его при этом гладили Ари по спине и по волосам. – Я скучал по тебе. – Как ты меня нашёл? Ладонь Дитриха безошибочно нашла отпечаток на груди и в точности повторила его форму. – А ты разве не заметил? Туман становится сильнее и гуще там, где ты находишься. Этот знак на сердце – метка. Ты стал нашим ключом и нашими вратами одновременно. Ты – маяк, огонёк, который ведёт нас сквозь миры и призывает к себе. Мы чувствуем тебя, – он легко сжал зубами мочку его уха и прижал его к себе крепче. – Мы жаждем тебя. Мы хотим сделать тебя нашей частью, – и объятие стало ещё крепче, ещё ближе, ещё интимнее. Шёпот его понизился до еле слышного, загудел незнакомыми хищными нотками. – Ты не представляешь, какой соблазн для нас обглодать тебя до костей, добраться до твоего вкусного сердца, выпить тебя досуха… Ари, дрожа, закрыл лицо руками. Он задыхался от услышанного – но даже и не думал сопротивляться действиям Дитриха: знал, что ему не выбраться из этой западни. – Так сделай это, – прошептал он слабо. – Давай. Обглодай, выпей, я не знаю, сожри меня. Но хватит меня преследовать. Хватит отбирать у меня мою жизнь. Хватит насмехаться, хватит притворяться, хватит морочить мне голову, просто хватит, прекрати это, делай то, что должен… Но Дитрих смеялся ему в ухо и целовал его, как будто ничего не случилось. – Ничего, малыш. Не надо бояться: твоё время ещё не пришло. Ты тоже скучал по мне, мой хороший, признайся. У нас есть с тобой ещё пара часов прежде, чем туман исчезнет – потратим их с пользой. Ари безвольно позволил увести себя в постель, которая ему не принадлежала. Он думал, что не почувствует ничего, опустошённый и разорённый. Но Дитрих был тёплый, Дитрих был ласковый, Дитрих предупреждал каждое его желание – и Ари понял: ничего не оставить в прошлом так просто. Надо было драться, бежать, спасать свою жизнь… а он даже не знал, для чего бы это делать. Странно было лежать после в чужой постели, в чужой квартире, в объятиях того, кто был в этом доме не хозяином, а таким же гостем. – Расскажи мне, – Ари осторожно положил голову на плечо Дитриха. – Расскажи мне о тумане, пожалуйста… Откуда он взялся? Откуда взялся ты? Почему ты так похож на человека – и не являешься им? Дитрих лениво перебирал его светлые кудри. – Это тело принадлежало когда-то человеку. Он вошёл в туман – и не вышел из него; и тело досталось нам. А сознание?.. Нам это неизвестно. Но вот что любопытно: эта форма довольно устойчива. Она помнит своё содержание – и будто бы пытается его восстановить самостоятельно. И, похоже, этому телу… нравится быть. До такой степени нравится, что, пожалуй, оно диктует мне свои желания, свои эмоции и мысли. И каждый раз уступает всё тяжелее, когда я напоминаю ему о нашей истинной природе. Я даже не рассчитывал, что человеком быть так… интересно. «Значит ли это, что он – не просто уловка? – подумал Ари, прикрывая глаза. - Значит ли это, что он… хотя бы немного, хотя бы какой-то своей частью… искренен? Значит ли это, что поглотить меня – не единственное его настоящее желание?» И как раз в этот момент Дитрих аккуратно высвободил плечо и поднялся с кровати. Не одеваясь, подошёл к занавешенному окну – и Ари осознал, что тот собирается уходить. Ари вскинулся: ему не хотелось оставаться в чужом доме одному, после всего этого. – Останься! Дитрих!.. Тот удивлённо – и вместе с тем как-то печально – улыбнулся ему. Казалось, тёмные его глаза смотрели Ари в самую душу. – Малыш… что я говорил тебе о невозможных просьбах? Я не могу остаться, ты ведь понимаешь это. Как бы мне ни хотелось обратного… Я не живу здесь. Я не способен быть частью твоего мира. Ари закусил губу. Как же это, «не способен», когда он дышал этим воздухом, когда он ходил по этой земле, когда его сердце билось всего минуту назад так отчётливо под его рукой… Дитрих покачал головой. – Я ещё вернусь, мой сильф. Ты ведь знаешь это – я всегда теперь буду возвращаться. Но будешь ли ты рад следующей нашей встрече – это большой вопрос. Теперь, малыш… закрой на пару мгновений глазки, будь добр. Ари закрыл глаза. Когда он открыл их, Дитриха, конечно, в комнате уже не было. Даже его одежда, в беспорядке разбросанная возле кровати, растворилась, как ни в чём не бывало. Окно было приоткрыто: сквозь узкую щёлочку, через которую никогда не смог бы проникнуть человек, задувал неприятный влажный ветер. Ари подошёл к окну, отодвинул занавеску и, убедившись, что туман успел отступить от дома на достаточное расстояние, посмотрел вниз, на улицу. На мостовой, прямо под окнами, лежал труп: окровавленный скелет, на костях которого торчали ошмётки мяса. Скелет был одет в зелёное платье, уцелевшее каким-то чудом, и кое-где на голове, с которой неизвестный убийца не потрудился снять всю кожу целиком, торчали отдельные прядки рыжих волос. Лицо убитой было, разумеется, уже не опознать, но у Ари возникло нехорошее ощущение, что он её знал. Это означало только одно: снова пришла пора бежать – он слишком долго засиделся на одном месте.