Raring to go

Торопливые шаги замерли рядом и зазвучал едва слышный скрип обуви о полированный паркет. Курт поднял глаза, затем кивнул второкурснику, который положил на стол перед ним пару папок с документами и, смущенно улыбнувшись, быстро удалился. Неторопливо придвинув поближе новоприбывшие бумаги и выпрямившись, Хаммел посмотрел на сидящего по другую сторону стола юношу. Грегори Вилмор вольготно расположился на придвинутом к столу кресле и из-под опущенных ресниц наблюдал за ним. Вилмор был вежлив, почтителен и приветлив. Однако от его спокойного взгляда и учтивой полуулыбки у Курта по спине мурашки пробегали. Он не понимал в чем дело, но Грегори почему-то настораживал и казался, несмотря на свою открытость и благожелательность, неразгаданной тайной. Как член Студсовета, Вилмор был незаменим и отлично справлялся со своими обязанностями, он всегда с готовностью поддерживал любую инициативу самого Курта и часто советовался с ним. Пожалуй, из всех других четырех руководящих в Совете студентов, поделивших между собой обязанности по управлению некоторыми делами школы, именно Грегори можно было назвать самым близким из «приятелей». Вилмор присоединился к ним уже после того как сам Курт занял свое место в прошлом году. Грег отвечал за спортивные секции Далтона, и именно с его легкой подачи перед началом учебного года Хаммела сделали вице-президентом. И, конечно, он не мог не быть благодарен за такое доверие и поддержку, однако чувство чего-то странного и сокрытого продолжало преследовать каждый раз, когда Грегори протягивал ладонь для приветственного рукопожатия и спрашивал, как дела. Вот и сейчас, Вилмор начал что-то небрежно пролистывать пальцем в своем телефоне, а Курт, всматриваясь в ровные ряды напечатанных букв перед глазами, ощущал себя словно под микроскопом. Конечно, единственное что могло выдать дискомфорт в самом Хаммеле - это слишком быстро просматриваемые документы, лицо же хранило свой выработанный годами невозмутимый вид. Закончив и сделав пару пометок на полях тут и там, Курт откинулся на спинку стула и позволил себе взглянуть в распахнутое окно. Стоял конец необычайно теплого октября и солнечный день выгнал студентов на улицу перед кампусом насладится последними лучами уже потухшего лета. Раздавались крики и смех, в стороны летели мячи, догоняемые игроками разной степени растрепанности. Курт поднялся со своего места и приблизился к окну, чтобы лучше рассмотреть манивший своим бесшабашным весельем праздник жизни внизу. Дул едва заметный ветерок, разнося по-осеннему нежные запахи опавшей листвы и наверное в последний раз в этом году стриженного газона. Кто-то забил гол в импровизированные ворота и внизу немедленно организовалась радостно галдящая куча-мала из примерно пятнадцати мальчишек. На некоторых все еще были их форменные рубашки и сине-красные галстуки. Курт подавил собственный приступ смеха при виде столь по-детски неопрятного и несомненно чудеснейшего развлечения. Сбоку раздался звук виолончели, который немедленно поддержала скрипка. Повернув голову и чуть наклонившись вперед, юноша без труда разглядел расположившийся на мощенной площадке перед боковым входом, струнный квартет. Видимо всеобщее веселье вытянуло и их попрактиковаться на улице, вместо того чтобы прозябать в музыкальном классе. Воздух наполнился гармонией причудливой мелодии «Парижского Гамена», предавая картине перед глазами вид настоящей утопии… Курт положил ладонь на подоконник и на несколько секунд прикрыл глаза, вдыхая запахи осени и вслушиваясь в смесь звучавшего внизу бурного потока жизни. На мгновение тоска проглянула откуда-то из самых глубин, но была тут же забита немедленной мыслью о целях и задачах, которые еще предстояло выполнить. Он уже собирался вернуться к своим бумагам, как из кампуса, рядом с играющем квартетом, появился счастливо улыбающийся Блейн и, восторженно поаплодировав ребятам с инструментами, за что заслужил по благодарному кивку с их стороны, бодро зашагал по дорожке, пересекающий двор. Однако стоило ему приблизиться к все еще барахтающимся и празднующим свою победу на траве мальчишкам, как сразу несколько пар рук втащило парня в общее веселье. Кто-то сорвал сумку с его плеча и кинул под дерево, к десятку других сумок; чья-то рука попыталась потрепать аккуратно уложенные гелем темные волосы, что привело лишь к смехотворно торчащему вверх пучку на самой макушке; еще кто-то умудрился стянуть с Андерсона пиджак и отправить его в сторону все того же дерева. Притворно рассердившись и издав нечто наподобие боевого клича, Блейн бросился в самую гущу, как оказалось, теперь уже сражающихся за мяч мальчишек. Вот так цивилизованный и веками выпестованный футбол за считанные минуты потерял налет упорядоченности и скатился к тому уровню, с которого, наверное, все и началось: беспорядочная борьба стенка на стенку в попытке протащить мяч любым способом в ворота противника. Однако задор и смех были настолько заразительными, что Курт практически ощутил как губы сами растягиваться в улыбке. Андерсон ухитрился применить, кажется к Флинту, захват головы и торжествующе оглядывался по сторонам, пока несчастный пытался вывернуться из под его локтя. Словно почувствовав чужой взгляд, Блейн вскинул голову и посмотрел прямо в сторону Курта. На мгновение застыв и распознав маячившего в окне парня, он все так же задорно улыбнулся и, вскинув руку, энергично помахал ему. Курт удивленно хмыкнул и уже собирался помахать в ответ, как воспользовавшись тем, что Андерсон отвлекся, Флинт выскользнул из-под его рук и тут же опрокинул Блейна на траву. Немедленно сверху плюхнулось еще несколько мальчишек, видимо решивших, что очередная куча-мала лишней не будет. Хаммелу оставалось лишь понадеяться, что никто себе ничего не вывернет и не сломает в пылу «сражения». Совершенно забыв на несколько мгновений, что он не один в комнате, Курт не заметил бесшумно приблизившегося Грегори. Проследив взглядом через плечо за предметом столь пристального внимания Хаммела, Вилмор аккуратно тронул его за локоть, выводя из своеобразного забытья. Вздрогнув и повернув голову в сторону своего соратника, Курт вновь на секунду мазнул взглядом по двору, на этот раз заметив высокого парня с торчащими во все стороны волосами цвета горчичного меда. Смайт сидел на нижней ветке дерева и в отрытую потешался над пытающимся выбраться из-под горы копошащихся тел Андерсоном. Помятый, но довольный, Блейн швырнул в Себастьяна стащенным с кого-то ботинком и продолжил свои попытки освободиться. - Сегодня и вправду чудесный день. Может, сделаем перерыв и пройдемся до соседней кофейни? Голос Вилмора звучал почти у самого уха и его хрипловато-бархатные нотки полные неизменного спокойствия наконец позволили скинуть остатки чар безумия, творящегося внизу. Повернувшись и пройдя обратно к своему месту, Курт медленно покачал головой и деликатно добавил: - Возможно, чуть позже, стоит закончить со всем этим. Опустившись на стул и достав из сумки свой органайзер, Хаммел замер и, вдруг решившись, вновь взглянул на Грегори. Тот стоял, отперевшись об оконную раму, со спрятанными в карманы брюк ладонями, и бродил пустым взглядом по переполненному двору внизу. На самом деле, Курт вообще не собирался ни о чем спрашивать. Не то, чтобы ему было совсем наплевать, но необходимости в этом не было, да и значения уже никакого не имело. И, тем не менее, что-то заставляло прояснить все до конца. - Грегори, ты ведь присутствовал при инциденте с мистером Гертвудом и Смайтом? Вилмор ответил не сразу. Могло показаться, что он не расслышал. Однако, спустя пару долгих мгновений, парень вытащил руки из карманов и, повернувшись лицом к Хаммелу, оперся ладонями о подоконник позади себя, загораживая свет, сочащийся из окна. Встретившись глазами с Куртом, Грегори равнодушно кивнул и, не отводя взгляда, стал ожидать продолжения разговора. Поправив пару листков и как бы небрежно потянувшись к одной из папок, юноша в очках равнодушно уронил: - Так что там произошло? Вилмор безразлично пожал плечами: - Джеймс Юэлл решил, будто он способен переспорить Гертвуда. Тот фанатично защищал свои методы преподавания и то, как следует интерпретировать роман. Ничего особенного. Смайту, похоже, просто захотелось развлечься за чужой счет, или ему надоели их препирания, но в конце концов он, задрав ноги на парту, на весь класс начал длинное повествование о том, какие у Гертвуда проблемы и как их стоит лечить. Вот и все. Задумчиво повертев в руках карандаш, Курт недоверчиво приподнял одну бровь: - Это все? – повернув голову в сторону своего собеседника и пронаблюдав его согласный кивок, Хаммел продолжил, - и мистер Гертвуд не говорил ничего…излишнего? Он не говорил ничего, на что стоило бы обратить внимание? Его действия не несли характер… психологического или эмоционального давления на студента? – полностью развернувшись к Вилмору лицом и больше не стараясь избегать его взгляда, Курт прибавил, чтобы придать разговору немного доверительного характера и самую чуть польстить: правда добывается странными путями, - я спрашиваю у тебя, так как знаю, что ты не станешь скрытничать и не будешь разбрасываться мелочными оправданиями. Грегори наблюдал это небольшое представление перед собой и, не отводя глаз, ловил каждое движение юноши напротив. Скрестив руки на груди, он заговорил все так же спокойно, вот только хрипотца из его голоса почти пропала: - Все было в границах дозволенного. Гертвуд иногда бывает резким, все знают, что не стоит перечить ему, и что если упорствовать, то он заводится, и его потом не остановить. Но он хороший учитель. Курт мягко качнул головой и обронил: - Я слышал, он довел Юэлла до слез. Упрямо сжав челюсть, Грег медленно выдавил: - Полагаю, ты слышал об этом от Смайта, – не увидев ни отрицания, ни подтверждения своей догадки, Вилмор вдруг вновь стал невероятно спокойным, и даже его немного ленивая манера перекатывать на языке слова вернулась, - так вот почему нашему местному эталону отрицательного обаяния и преступных намерений перепала твоя поддержка. Курт, Курт, Курт…- на мгновение в его голосе проскользнули покровительственные нотки, - и ты, конечно, поверил ему. Не стоит даже на 10 метров подпускать таких как Смайт - ты слишком добр и наивен, чтобы распознать даже столь откровенную ложь. Подобное принижение его умственных способностей, попытка выставить его неразумным ребенком хоть и задели, но Курт продолжил хранить стойкое молчание, ожидая, на что еще подвигнет Вилмора его неожиданный приступ жалостливости. Однако тот, видимо, осознав свою ошибку, приблизился к Хаммелу и, чуть склонившись, заботливо потрепал его по плечу: - Прости, это прозвучало немного надменно, – не уловив изменений в лице собеседника, Грегори медленно выпрямился и уверенно, но мягко произнес, - заверяю тебя, что в конфликте, устроенном Смайтом, не было необходимости. Гертвуд, хоть и был немного настойчив, но соблюдал рамки дозволенного. Что касается Юэлла: то ему стоит научиться слушать своих преподавателей, – все так же неотрывно смотря Курту в глаза, Вилмор едва заметно улыбнулся и продолжил уже с большей сердечностью, - я восхищаюсь тем, как ты стремишься увидеть в людях лишь лучшие их черты, как борешься за интересы всех студентов и как самоотверженно готов защищать даже самых безнадежных. Но Смайт не стоил твоих усилий. Сдержанно кивнув и коротко попрощавшись, Грегори, наконец, покинул комнату, оставляя Курта в полном одиночестве. Дождавшись, когда шаги стихнут, Хаммел утомленным движением снял очки и ослабил узел прежде безупречно завязанного галстука. Потянувшись и размяв ладонью плечо, к которому еще 5 минут назад прикасался его соратник по Студсовету, юноша вновь переложил бумаги, выуживая с самого дна стопки одинокий исписанный мальчишеским почерком листок. В очередной раз за день пробежав по нему глазами, Курт поднялся и подошел к столу со шредером. Включив прибор и, не колеблясь, опустив в него лист, он наблюдал, как снизу сыплется лишь бумажная труха с едва различимыми буквами. - Лжец. Из-за жужжания, издаваемого шредером, едва ли кто-нибудь смог бы услышать тихий шепот вице-президента. Выключив прибор и вернувшись к окну, Курт поискал глазами давешних парней во дворе. Струнный квартет все еще играл, оттачивая свой репертуар на свежем воздухе. Мальчишки продолжали весело носиться. Средневековое побоище а.к.а. футбол уже завершился, и Хаммел разглядел у того самого дерева, чье подножие служило местом складирования всех вещей, перемазанных, в пятнах травы и грязи, жутко лохматых, но, кажется, полностью довольных жизнью Соловьев. Только Тад выделялся относительной опрятностью внешнего вида. Парень строил остальных в более-менее правильные ряды, видимо, решив порепетировать. Но ему это слабо удавалось, так как остальные то и дело менялись местами, пихались локтями и всячески нарушали и так полностью отсутствующую дисциплину. Блейн восседал на спине у Себастьяна, который почему-то был босиком (может, отстреливался собственными ботинками?), успел обзавестись огромным пятном грязи на лбу и порвать рубашку. Нарочито неуклюже распихивая собратьев по хору, Себастьян тащил на закорках Андерсона сквозь толпу, а тот громко и нарочито-басистым голосом читал «Скрюченную Песенку»: «…ожки…И ходил он целый век по…» Соловьям хватило нескольких секунд, чтобы наплевать на все старания Тада, подхватить детский стишок и хором на разный манер начать выкрикивать продолжение: - … А за скрюченной рекой, в скрюченном домишке… Смайт опустил Андерсона на землю и, убегая всей толпой от Тада, Соловьи бросились подбирать свои вещи и направились к кампусу, оставляя больше места для игр оставшимся на улице ребятам. Пронаблюдав, как двое лучших друзей, смеясь и толкая друг друга, исчезают в здании, Курт нашел взглядом Трента. Тот оказался одним из последних и ему нещадно досталось от раздраженного Тада, оравшего про грядущие соревнования и невозможность работать в таких условиях. Долгая и упорная работа, а также опыт ответственности за других, приучили Курта не делать поспешных выводов. Исполнять свои обязанности безупречно и быть всегда объективным – это для него было неотъемлемыми составляющими ежедневной деятельности. Предполагал ли Хаммел, что Блейн придет просить за друга, когда узнал о слушании и возможном отстранении Смайта? Конечно же, предполагал. Стал бы Курт помогать просто потому, что не хотел расстраивать Андерсона? Однозначно - нет. Отчего помог? Может, он и не поверил бы Себастьяну, однако еще накануне он наткнулся на Трента и, рассказав о возможном отчислении, попросил в подробностях расписать, что конкретно произошло. Тот был добродушным малым, который заботился обо всех и доверял Курту: убедить его помочь не составило труда, и уже перед сном Хаммел читал подробное описание поведения всех лиц причастных к случившемуся. И да, слова и действия мистера Гертвуда заставляли усомниться в его педагогическом профессионализме. Если бы не вмешательство Смайта, возможно, администрация с большим интересом отнеслась бы к поведению преподавателя. Почему же Курт сделал вид, что вообще не намерен помогать и позволил себя поуговаривать? Какие бы обстоятельства не привели к подобному исходу, но, как вице-президент, он не желал наблюдать столь неподобающее поведение у одного из студентов. Ладно, чего уж скрывать, Себастьян его откровенно бесил! Просто смотреть на этого самодовольного придуривающегося и совершенно беспринципного хама было выше его сил. Хотелось двинуть гребаными отчетами по его лохматой башке и наорать, чтобы прекратил выкобениваться и действовать на нервы! Однако, ни на секунду не давая просочиться своей неприязни к Смайту наружу, в тишине собственной комнаты Курт мог признаться, что Себастьян задевал его не столько своим поведением и откровенным пренебрежением правилами, сколько той атмосферой свободы и реализации собственных желаний. Используй Хаммел свое влияние как вице-президент - и Себастьян уже давно бы числился в бывших студентах, причем винить в этом, кроме как самого себя, ему было бы некого. Вот только спустить с привязи весь негатив на Смайта мешала советь, так как, в конце концов, Курт смог распознать мелочное и уродливое чувство, что так грызло и заставляло срываться в его присутствии на неприличные жесты и резкие слова. Чувство, которое жило где-то рядом с тоской по музыке и пению, где-то рядом с усталостью от необходимости всегда быть безупречным, где-то рядом с болью отказа от собственных грез и мечтаний… Зависть. Как бы отвратительно от этого не делалось, но Курт завидовал Себастьяну. Тот был волен заниматься, чем пожелает. Смайт не ограничивал себя ни в чем, и без лишнего противоречий шел по жизни, как вздумается. Дух бунтарства и неподчинения Курта манил сильнее 90%-ной распродажи. По вселенскому Закону Подлости, в школе, полной одаренных и богатых парней, единственный, кому завидовал вице-президент Хаммел - был ленивый раздолбай с манией величия. Дерьмово… Будь Курт так же беззаботен и волен в своих поступках, как Смайт, то он, наверное, не сидел бы допоздна в библиотеке или комнате Студовета, не зубрил бы право и не составлял жутко содержательные и столь же жутко скучные отчеты, его день не был бы расписан по минутам и он уж точно не жил бы в обнимку с органайзером… Вместо этого он, наверное, пел бы в хоре, проводил бы пятницы с отцом за семейным ужином, таскался бы по торговому центру с друзьями или пил кофе с Блейном, как когда тот был на первом курсе… А еще он бы одевался как душе заблагорассудиться не пару раз в месяц, когда приезжал на выходные домой, а каждый день, и уж точно в жизни не стал бы носить очки для чтения. И колледж! Он бы выбрал что-то связанное с театром и поехал бы в Нью-Йорк, а не стандартную юриспруденцию в Гарварде или Принстоне. Хотя, если поступить в Колумбийский Университет, то все еще можно отправиться в Нью-Йорк… и оказаться в городе Бродвея, любительских театров, моды и массы других соблазнов – об учебе можно было бы сразу забыть! Вот так он вновь возвращался к мысли о Гарварде и жизни в пригороде Бостона. У Хаммела были планы. Забить на все и жить как Смайт хотелось до дрожи в коленях, но вкалывать столько лет - и пустить все под откос ради попытки поступить в театральную школу? Убейте, но прожечь свою жизнь он всегда успеет. Может, пару лет назад у него еще была возможность передумать, но теперь конкретные цели стояли превыше желаний и грез о сцене. Разум побеждал секундные порывы, однако тлетворное чувство раздражения на Себастьяна никуда не девалось, каждый раз напоминая об иной возможной жизни. Ведь Курт не был таким! Весь этот облик «формалистского придурка» выработался с годами сам собой, и надевался вместе с формой словно броня. На поступление в старшую школу 14-летний Хаммел в свое время смотрел без энтузиазма. К этому возрасту он уже успел вкусить долю предвзятого отношения в средней школе. И хотя там дети не были и вполовину так же жестоки, как в Старшей Школе МакКинли, смешки за спиной и пара обидных прозвищ демонстрировали определенное отношение и подготовили мальчика к возможному продолжению. Хотя к такому он едва ли был готов. Джинсы, футболка и бесформенный рюкзак за спиной – Хаммел едва ли выделялся из общей массы. Старшеклассники, начавшие травлю, тем не менее, безошибочно выделили его как одну из целей для обидных слов и считали своим долгом толкнуть в коридоре. Более успешные одноклассники, а конкретно те, что попали в футбольную команду, быстро подхватили эту привычку и уже сами начали действовать с поистине по-детски широкой фантазией. Старшему поколению спортсменов быстро приелось уделять внимание новичкам - лузерам, их больше волновала маячившая уже не за горизонтами жизнь вне стен школы. К тому же свою задачу они выполнили: передали годами заведенные порядки следующему поколению школьников. А вот «свои» бушевали, всячески демонстрируя собственное превосходство и зарабатывая авторитет. Курта обливали слашем, ему рвали книги, выбрасывали в помойку его рюкзак, опрокидывали поднос в столовой… словом, жизнь шла своим чередом и попутно заставляла ненавидеть общественный уклад. Ежедневно получая свою порцию «даров жизни», Хаммел старался концентрироваться на приятных вещах, то есть на том, что ему нравилось, что захватывало: мюзиклы и занятия музыкой, йога и танцы, модные журналы и шоппинг. А сколько всевозможных баночек и флакончиков можно было найти в мужской секции косметического магазина! В целом, потерпеть полдня в школе было хоть и не особо приятно, но это не убивало. А потом его отец случайно постирал все его школьные футболки, и они стали выглядеть как нечто ношеное стадом слонов. И Курт, плюнув на осторожность, надел в школу свой прекрасный бежевый свитер. Казалось, в тот день он носил гигантскую надпись над головой «Я - гей», а вокруг отплясывал бразильский карнавал. На него пялились. Господи, это же был всего лишь свитер! Причину он понял, когда увидел такой же на Сантане Лопез, не постеснявшейся заявить во всеуслышанье, что 150$ были явно завышенной ценой, если продавец этой марки не способен отличить мальчика от девочки. Хотя она тут же добавила, что в этом свитере в самом деле не видит особой разницы. Иронично, учитывая, что спустя пару дней Лопез приняли в чирлидеры и никто уже не мог вспомнить, что было время, когда она не носила их форму. Унижение оказалось невероятным. Как и последствия. Если он раньше считал, что все было плохо, то теперь явно вскрылись новые глубины этого состояния. У футболистов появилась милая привычка встречать его по утрам и запихивать в мусорный бак. Тычки и обливания следовали с такой частотой, что оставалось лишь гадать, занимались ли эти неандертальцы хоть чем-нибудь помимо этого в школе? Акция по приколачиванию садовой мебели к крыше была, видимо, особым шиком их изобретательности, так как «смывание» в туалете считалось середнячком. Ну а самым худшим было то, что отец начал подозревать неладное. У него появилась привычка внимательно рассматривать Курта, словно в попытке найти что-то необычное. Он слишком часто стал интересоваться тем, как у его сына дела в школе, с кем он дружит, не попадает ли в неприятности. К счастью после истории с футболками, к стирке Берт больше не допускался и младшему Хаммелу с легкостью удавалось скрывать испорченную одежду. Однако пару раз отец все же замечал испачканные джинсы и рубашки. Вот тогда приходилось подробно объяснять, выдумывая достаточно правдоподобные истории о собственной неуклюжести. На что Курт получал в ответ странный взгляд голубых глаз и непонятное покачивание головой. А еще отец стал иногда встречать его после школы, и уж тут скрывать становилось намного сложнее. Кончилось все тем, что парень как-то утром забыл свой учебник на кухне и отец привез его следом в школу лишь для того, чтобы стать свидетелем как его сына швыряют в мусорный бак. Скандал был грандиозный! Берт приволок за шкирку пару футболистов прямо в директорский кабинет и потребовал наказать виновных. Он непререкаемым тоном попросил вызвать их родителей, найти остальных причастных к этой ситуации. А еще он потребовал медицинского осмотра его, явно подвергающегося издевательствам, сына. Все удалось как-то уладить, однако мистер Хаммел четко дал понять, что повторись такое снова, и он наймет адвоката. Курт едва сдерживал слезы, было унизительно и обидно. Больше всего он сожалел, что отец увидел его таким жалким и слабым, жертвой издевательств. Ему было страшно поднять глаза и увидеть выражение тоскливого разочарования или, еще хуже, жалости. А еще было ужасно страшно, что отец поймет причину, по которой над Куртом издеваются. И это разрывало сердце на части. Ничего он раньше не желал так, как чтобы все поскорее забылось, чтобы отец больше не думал какой он слабак. А главное, чтобы не понял и не отвернулся. Пусть Берт жалеет его, пусть считает неспособным постоять за себя, ведь даже такое было многократно желаннее, чем возможная перспектива лишиться любого внимания с его стороны. Доктор все же осмотрел Курта и зафиксировал ушибы. Берт ходил мрачнее тучи и настойчиво повторял, что посмей его в школе кто хоть пальцем тронуть, он немедленно должен сообщить ему. Конечно же, он попытался заверить отца, что все в порядке и что подобного не повторится. И действительно, после скандала его старались не трогать. К тому же, появилась небольшая радость – в школе решили возобновить хоровой кружок и, не колеблясь, Курт записался в него. Сначала все было немного «криво», зато он подружился с Мерседес и Тиной, стал уделять больше внимания социальной жизни, ушло желание просто пережить очередной учебный день. Но все хорошее заканчивается. И хоровой кружок, словно красная тряпка для быка, сподвиг местных неандертальцев возобновить «охоту на ведьм». Обстрел шариками с мочой был самым отвратительным. При воспоминании об этом, даже спустя годы, Курт буквально чувствовал тот стойкий тошнотворный запах и подкатывающее к горлу желание опорожнить желудок. Причем случилось это прямо перед его домом! Хорошо хоть Берт не узнал о произошедшем. Младший Хаммел теперь был очень осторожен, он стал мастером сокрытия улик, способных выдать продолжающиеся издевательства. Например, он брал три комплекта одежды: в первом он уезжал и возвращался домовой, второй носил в школе, а третий держал на случай очередного обливания ледяным слашем. Однако отец был бдителен как никогда и зорко следил за сыном, подмечая малейшие детали. И Курт видел, что он волнуется. Но рассказать о происходящем был не в силах. Страх, что его сексуальная ориентация заставит самого дорогого ему в жизни человека отвернуться был слишком силен. Да и демонстрировать свою слабость перед всегда таким сильным и могучим отцом было выше его сил. Парень бы выдержал все, он знал, то сможет пережить это. Однако все указывало на то, что Берт не желал, чтобы его сын «выдерживал» или «переживал». И, наверное, Курту удалось бы и дальше скрывать происходящее, но жизнь в очередной раз иронично вильнула хвостом, и случай, совершенно не связанный с притеснениями в школе, словно камень упавший в воду, породил массу «кругов» - последствий. Точнее, камень, разбивающий лобовое стекло его машины. Курт объяснял отцу, приводил ребят из хора в свидетели, но все было тщетно. Так, темперамент Мерседес аукнулся очередным медицинским осмотром, иском школе за попустительское отношение к физическому и психологическому здоровью студентов, и настоящим расследованием, с вызовом свидетелей и поиском виновных. Расследование вела комиссия по делам несовершеннолетних, когда в ходе судебной тяжбы, вскрылась неудачная попытка самоубийства одного из бывших учащихся, несколько подозрительных травм у студентов в прошлом и, как ни странно, видеозаписи с камер системы безопасности, в поле видения которых несколько раз попадали явно умышленные действия физического характеры, которые комиссией были квалифицированы как насильственные. Особо громкого резонанса это расследование не получило, так как серьезного ущерба здоровью кому-либо нанесено не было. Однако директор Фиггинс принес официальные извинения, были исключены несколько учеников, школа выплатила штраф, а учителей обязали патрулировать коридоры. Хаммелы выиграли иск и, хотя сумма, выплаченная им в качестве компенсации, была не особо велика, отец казался довольным исходом. По завершению он крепко обнял сына и сказал, что теперь все закончиться. В тот вечер Курт признался Берту в своих страхах и сообщил о самом, как ему тогда казалось, страшном своем секрете. Однако последующее заставило его еще раз убедиться, как сильно ему повезло с родителем, и в очередной раз испытать всеобъемлющее чувство безграничной любви к отцу. В ответ на признание тот лишь сказал, что уже догадался обо всем сам давным-давно. Но самым лучшим было облегчение в родных глазах и обнадеживающая улыбка. «Ты самое дорогое, что у меня есть. Я так горжусь тобой и сделаю все, слышишь, все, чтобы ты был счастлив. Я люблю тебя и буду любить, несмотря ни на что…» - сказал ему в тот вечер Берт, спокойствие и умиротворенность впервые за последние месяцы поселилось в душе Курта, убеждая больше не думать обо всем, что с ним произошло. Еще с тех пор, как старший Хаммел впервые узнал о проблемах своего сына, он настоял на поиске новой школы. Тогда Курт не придал этому особого значения. Однако после суда подобное казалось неотвратимым. Берт заявил, что найдет самое лучшее учебное заведение, какое возможно и сделает все, чтобы обеспечить своему сыну безопасность. Вот только проблема заключалась в том, что Курт не хотел покидать МакКинли. Ведь теперь там кое-что, но изменилось, не так ли? Зачинщиков травли удалили и хоровой клуб, наконец, начал походить на настоящую команду, у них было необходимое для соревнований количество участников. Будущее еще никогда не смотрелось в более радужном свете нежели тогда. К тому же, стоило Курту увидеть брошюрки фаворита отцовского рейтинга школ, Академии Далтон, как он тут же решил, что ни за что туда не поступит. С глянцевых листочков в сине-красных тонах смотрели улыбающиеся парни разных возрастов в одинаковой форме и с такими же идентичным выражением лиц. Красиво расписанная политика школы гарантировала полную отдачу ребенка учебному процессу в безопасной среде, успехи и награды студентов демонстрировали мотивированность и конкурентоспособность учащихся, а университеты, выбираемые выпускниками школы, практически кричали об элитарности. У Курта от таких «достоинств» лицо само кривилось в недовольную мину, а мысли, что стоит переступить порог этой обители «избранных» и ему в голову вставят чип, превратив в «Стэпфордского мужа», рисовали целые сценарии для ужастиков. К тому же здание выглядело старинным и по ночам, наверное, походило на пристанище вампиров. Бррррр… Хотя, чего уж там скрывать, его не столько напрягали радиационные улыбки на лицевой стороне брошюрки, сколько цены за обучение в самом ее конце. Нет, Далтон был отвергнут через две минуты после того как его предложили. Отцу он сказал, что обдумает. Потом долго придумывались причины, чтобы отказаться от столь дорогой школы и, в конце концов, после долгих уговоров, Берт, скрепя сердце, разрешил ему пока продолжить посещение МакКинли. Там к Курту хоть и стали относиться вежливее, но в общем все было по-старому, за исключением наличия ежедневных приветствий в виде слаша с дробленым льдом. Избавившись от агрессии со стороны футбольной команды, можно было полностью отдать себя любимым занятиям и наконец насладиться школьными деньками. Однако, парню все еще везло как утопленнику и, кажется, жизнь решила ввести его во все нелепости, в какие могла. Стоило ситуации наладиться и стабилизироваться, а подготовке к Отборочным немного замаячить на горизонте, как очередная ложка дегтя не замедлила себя явить в виде очаровательной Эйприл Роудс. И все было прекрасно, они мило поболтали, он обзавелся шикарнейшей коллекцией журналов по бодибилдингу. Вот только принимать все дары этой авантюрной дамы не следовало. Отсутствие опыта и чувство меры сделали свое дело: Курт не заметил, как впервые в жизни напился, в процессе рассказав задушевную историю из детства и проблевавшись на туфли школьного психолога. Естественно, Берт обо всем узнал. На следующей неделе младший Хаммел уже сидел в сине-красном форменном пиджаке перед директором Академии Далтон, который приветствовал его как нового студента перед первым учебным днем. Переубедить отца уже не могло ничего. Он безапелляционно заявил, что не позволит своему сыну находиться в школе отвратительной настолько, что ребенку приходиться напиваться до потери пульса для ее посещения. Все было решено, и обсуждению не подлежало. Курт еще пытался попроситься в другую школу, но на государственных учреждениях Берт поставил крест, а ближайшая отвечающая его стандартам частная школа, кроме Далтона, находилась в Колумбусе. Цена за семестр заставляла беспокоиться о благосостоянии семьи, но отец уверенно убеждал, что им хватит – автосервис приносил стабильный доход и возможно придется увеличить часы работы, но они урежут некоторые расходы. Накопления на колледж и другие необходимые вложение не должны были пострадать, поэтому успокоив сына, Берт лишь понадеялся, что в новой школе Курту будет хорошо. В Далтоне, безусловна, присутствовала своя прелесть. Все были приветливы, коридоры сияли чистотой, в туалетах стены не пестрели неприличными надписями, учителя стремились всеми силами донести до каждого студента изучаемый материал, а библиотека походила на Мекку Знаний, куда устремлялось процентов 80% учеников после занятий. Во всех смыслах эта частная академия оправдывала каждое слово из своей рекламной брошюры. А уж количество клубов, кружков и предлагаемых дополнительных занятий могло вогнать в ступор: имелся даже клуб рисования комиксов и, видимо созданный каким-то особо креативным студентом, кружок художественного футбола носками. Было бы смешно, если бы он не насчитывал в своем составе 23 человека. Но Курта первое время больше занимали не странные пристрастия некоторых учащихся, а необходимость носить жуткую форму и чрезмерная учебная нагрузка. Спустя пару недель, младший Хаммел чуть обвыкся и выработал ритм занятий, плюс было решено, что в течение учебной недели парень будет жить в студенческом общежитии академии, так как тратиться на автобус или бензин по подсчетам выходило дороже. К тому времени Курта так же приняли в школьный а-капельный хор Соловьи. И хотя своей манией на исполнение попсы главенствующей в чартах и однообразной хореографией они заставляли задуматься о начале приема антидепрессантов, даже такая возможность выступать была лучше, чем ничего. Все вошло в колею, у Хаммела появились приятели, в учебе благодаря прилежанию тоже имелись успехи… вот только ощущение, что ему здесь не место, не покидало. Он скучал по отцу и, как ни странно, по прежней школе. Но жизнь шла своим чередом. Во время судебных разбирательств, Берт познакомился с Кэрол Хадсон, чей сын был одним из немногих непричастных к непосредственным издевательствам в школе. К тому же Курт был знаком с Финном по хоровому кружку и, если так можно сказать, тот ему нравился. Младший Хаммел прекрасно понимал, что, оставшись в доме один, отец так или иначе будет нуждаться в общении и, разве плохо, если он найдет друга в этой милой женщине? Чего он не понял сразу, так это того, что люди их возраста хоть и имели жизненный опыт и были осмотрительны, осознавали ограниченность времени им отпущенном. Не вдаваясь в детали, пару-тройку месяцев роман Берта и Кэрол нарастал как снежный ком. И хотя этот «ком» еще не катился в совершенно однозначном направлении, догадаться, куда он может свернуть, было не сложно. Курт был рад за отца, но внутри поднимала голову ревность. И она дала знать о себе в открытую, когда было объявлено, что Хадсоны теперь буду жить у них в доме. Однако расстояние между ним и Бертом было достаточно велико для того, чтобы младший Хаммел успешно скрыл от него свои чувства. Теперь он жил в совершенно ином мире, слишком спокойном и размеренном, и мешать отцу устраивать собственное счастье казалось слишком несправедливым. А после Рождественских праздников Берт впал в кому после сердечного приступа. В те дни казалось, что жизнь кончилась, что все светлое покинуло этот безрадостный мир. Администрация Далтона с пониманием отнеслась к пропущенным занятиям, Курт отказывался покидать отца. И когда тот, наконец, пошел на поправку, именно Курт ухаживал за ним. Реабилитация заняла довольно много времени, и финансовые трудности дали о себе знать. Курт все так же пытался убедить Берта, что ни к чему тому тратиться на такую дорогую школу. Однако отец, лишь грустно улыбнувшись, заявил, что будет оплачивать его школу так долго, как сможет и возражений не принял. Из-за большого количества пропущенных занятий Курту пришлось несколько недель безвылазно провести в Академии, нагоняя пройденный материал и доделывая накопившуюся домашнюю работу. Он старательно пытался изыскать пути, как облегчить для отца столь высокую плату… И в этом ему помог случай. В то время Курт часто засиживался допоздна: тревога и непрестанные мысли о возникших проблемах, трудах и болезни отца, вызывали бессонницу. Это время он использовал, чтобы наверстать упущенное, но соседей по комнате раздражали его ночные посиделки, они стали жаловаться, что он мешает им спать, поэтому приходилось покидать собственную спальню. Выбираясь в пустующие коридоры общежития, чтобы доделать уроки и хоть немного нагулять сон, он столкнулся с ответственным по этажу Дэйтоном Стайнфорестером. Обычно тот был весьма холоден в общении, слыл настоящим зубрилой и раздражал окружающих своим постоянным стремлением превосходства в любой деятельности в которую был вовлечен. Немногим он нравился, друзей у парня не водилось, а приятелей можно было по пальцам пересчитать. Однако никто не мог отрицать его ответственного отношения к своим обязанностям и определенного рода уважения, которым он пользовался среди учащихся. Дэйтон немедленно заявил, что донесет на Курта, если поймает его еще раз. Однако, встретив равнодушное заявление о бессоннице и большом количестве заданий, которые необходимо выполнить, по непонятной причине, сжалился и отвел Хаммела в свою комнату, сказав, что тот может заниматься у него. Потребовались недели, в течение которых Курт смог разговорить замкнутого юношу. Стайнфорестер с неожиданной готовностью помогал ему со сложными темами, разъяснил правила действующие в школе, особенности преподавательского состава, а, узнав затруднительную ситуацию первокурсника, указал путь, по которому стоит двигаться. Именно он помог советом о том, как максимально снизить затраты на обучение… Сейчас, на четвертом курсе, будучи вице-президентом, Хаммел едва оплачивал 20% от общей стоимости обучения благодаря многочисленным гранатам, стипендии и своему высокому статусу, который, к примеру, обеспечил ему бесплатное проживание в общежитии академии. Но тогда, меньше трех лет назад, Курт был впечатлен информацией, которую вывалил на него новоприобретенный друг. К примеру, в школе имелись стипендиальные программы, но все они были очень плотно укомплектованы – прорваться в них, да еще и посреди учебного года не представлялось возможным. Однако проблема заключалась в том, что Курту нужны были программы лишь определенного рода. Так, он не должен был надеяться на стипендии в области искусств: они были мизерными, а желающих - хоть отбавляй; физико-математическое направление было так же забито одаренными и очень конкурентоспособными студентами; естественная история, стоявшая особняком и оплачиваемая, как ни странно, лучше всех, принимала студентов лишь по особым рекомендациям; экономические, правовые и социальные программы были так же, по понятным причинам, сверхпопулярны, особенно учитывая, что Далтон славился выпускниками - успешными бизнесменами и юристами. Но Дэйтон покровительственно улыбался, видя отчаявшееся выражение лица Курта, и чуть погодя, объяснил ему весь план. Он требовал полной сосредоточенности на учебе, общественной жизни школы и громадной доли терпения. Сначала они пропихнули Хаммела в один из почти развалившихся комитетов по организации досуга студентов. Пара ярких идей обеспечили необходимое внимание, а прекрасный учебный план, гениально расписанный Стайнфорестером, дал поддержку в лице преподавательского состава. Курт пару месяцев просто метался по школе, знакомясь с руководителями других комитетов, внося предложения, порой самые нелепые, призывая объединиться для того или иного мероприятия, вовлекая то один, то другой кружок в разнообразную деятельность. Все это могло показаться возней, но Дэйтон знал, куда давить. Несколько разговоров с нужными людьми - и непомерная работоспособность Курта, столь явно им демонстрируемая в эти дни, позволили продвинуть его в клуб права и юриспруденции, приблизив таким образом к цели которую поставил Дэй – добиться для Хаммела стипендии по правовым дисциплинам. Почему именно право? Стайнфорестер объяснил, что ему известно об учащемся в данной программе, который находится на грани отчисления. Скоро должно было появиться место, и претендентов будет масса. Благодаря участию в клубе и активной деятельности, плюс рекомендации от преподавателей и поддержка снобов из комитетов - и у Курта появилась серьезная заявка на получение стипендии. Стоит ли говорить, что Дэйтон свое дело знал – к концу семестра все случилось как он и предсказывал: с начала нового учебного года Курт являлся стипендиатом и студентом с льготами. Но это только прибавило учебы, ведь, чтобы продержаться, надо было быть лучше остальных, ни на секунду не подвергая сомнению свою позицию среди одаренных, более обеспеченных и обладающих связями учеников. Стайнфорестер довольно жестко разложил перед Куртом, как на самом деле обстоят в Академии Далтон. « - Ты учишься в школе, где все - поголовно богатые снобы в пятом колене. Неужели действительно веришь в равенство и всю ту броскую чушь, что написана в рекламном буклете? Они буду улыбаться тебе, Курт, делать вид, что ты одни из них, обходиться с тобой на равных, но, когда придет момент, ни одному из них даже в голову не придет, что ты хотя бы близко им ровня. В мире, где главное - власть и деньги, им нравится играть в либеральные нравы и демократию. Они, хоть и дети, но прекрасно понимают, что через несколько лет будут в числе самых влиятельных людей этого штата и страны, а ты, скорее всего, всю жизнь будешь пробиваться с самых низов, несмотря на свое образование. Так что не заблуждайся насчет своего положения. Ты можешь дружить с ними, но не рассчитывай, что это что-то меняет в том, кто они - и кто ты. Ты не член клуба, если твой папочка не зарабатывает хотя бы пару-тройку миллионов в год и не знаком с сенатором и губернатором. Не пытайся влезть в их шкуру, не забывай, кто ты и рассчитывай лишь на собственные силы.» Тогда же Курту, скрепя сердце, пришлось покинуть Соловьев из-за нехватки времени. Дэйтон тоже внес свою лепту, незамедлительно сообщив: «- В этой школе так много разнообразных кружков, комитетов и советов не от большой любви к порядку и бюрократии. Просто, когда вокруг одни исключительно ценные студенты, каждый мелкий избалованный прыщ стремится выделиться. И дело не в том, что они все из себя такие мотивированные и им НЕ насрать. Просто одно дело - когда ты как и тридцать других протирал штаны в кружке «художественного вязания шнурков» и совсем другое, если ты был председателем этого весьма полезного и представительного клуба юных джентльменов. Оказаться хотя бы на голову выше по статусу не просто прихоть, но заявкой на успех в будущем, да и в резюме смотрится намного красивее, чем простое членство. И все чуют громадную разницу между тем, чтобы руководить толпой и быть толпой. Поэтому почти в каждом кружке или комитете есть не только президент или председатель, но еще и его заместитель, бухгалтер или материально ответственный, плюс пара-тройка должностей. Сам посмотри: думаешь Соловьям так уж нужен их Совет? Им уже помогает преподаватель по музыке, кружок оперы, симфоническо-инструментальный клуб и прочее, и прочее. Еще лет тридцать назад это был просто хор прилежных мальчиков, которые исполняли студенческий гимн по праздникам. Кому-то захотелось сделать все посолидней, выделиться из общей кучи, и вуаля - у них свой совет и независимость. Совершенно бесполезные для них вещи, на мой взгляд. Ко всему прочему, ты продолжаешь растрачивать время на их длинные нелепые дискуссии о том, подпрыгнуть им после поворота или сделать шаг влево во время исполнения очередного поп-дерьма. Более идиотского времяпрепровождения придумать невозможно. Лучше избавься от лишнего и сосредоточь силы на более нужных вещах. К тому же Соловьи не принесут тебе и грамма выгоды в материальном аспекте. Обычно в них поют богатые популярные детки, которым не нужно думать о таких мелочах, как стипендия. Факты на лицо: ты не можешь позволить себе хоровой кружок.» Конечно, презрение и неприязнь, с которыми Дэйтон относился к академии, настораживали, но Курт видел реальные результаты и не мог отказаться от этого. В один из редких выходных, которые он все же провел дома, юный Хаммел убедился, что дела отца действительно оставляю желать лучшего. Новости о полученной стипендии были встречены радостно, с намеком на облегчение и громадной долей гордости. Это лишь подтолкнуло юношу к тому, чтобы работать более усердно. К тому же с Финном у Берта было слишком много общего. Курт ненавидел, что отец проводит так много времени с этим недалеким переростком в то время как ему даже для обычного ужина надо было ехать два часа. В какой-то момент, парень просто решил, что, по крайней мере, если он не может быть единственным сыном, то будет сыном, которым Берт гордиться больше всего. За полтора месяца до конца учебного года Дэйтон сломал ногу. В те три недели, которые потребовались для его выздоровления, им хоть и назначили временного ответственного по этажу, но все настолько привыкли подходить с просьбами к Курту, вместо того чтобы напрямую обращаться к мрачному Стайнфорестеру, что негласно дружно продолжили считать именно его тем человеком, который поможет в решении любой проблемы. Сломался кран в душевой? Скажите Курту, он сообщит коменданту. В прачечной перепутали постельное белье? Курт отправит им списки и указания, чтобы доставили все правильно. Бросила девушка? К Стайнфорестеру конечно в жизни не подошел бы, но Курт такой чуткий и внимательный парень, уж он то подбодрит, да еще и пиццу закажет. Конечно же самого Хаммела немного напрягал такой поворот вещей, ведь времени на собственные дела из-за проблем других оставалось меньше. Однако популярность в школе и широкий круг знакомых в какой-то степени компенсировали происходящее, тем более что благодарные студенты были стол же отзывчивы к его собственным просьбам и поручениям. Тогда же, ближе к концу семестра, на этаже появился симпатичный мальчик с застенчивой улыбкой и грустными глазами по имени Блейн Андерсон. Осведомленный об авторитете Курта среди учащихся, директор Академии вызвал его к себе и попросил показать новенькому его комнату и проводить на первый урок. Стоит ли говорить, что от юного Хаммела ожидали внимательного отношения к Блейну, но с ним оказалось неожиданно приятно общаться и ребята подружились. Именно Курт рассказал Андерсону о Соловьях и привел его на прослушивание. Со временем темноволосый юноша стал более открытым, повеселел и обзавелся множеством друзей. Он рассказал Хаммелу историю о танцах и избиении, которая повергла того в ужас и привела к осознанию, что ему не так уж и сильно досталось. Несмотря на занятость и многочисленные заботы, Курт всегда умудрялся уделять Блейну время, когда тот звал его попить кофе или пройтись по парку академии. Они много времени проводили в библиотеке и Курту стало казаться, что он влюбляется в своего друга. Как же давно это было. Сейчас действующий вице-президент и не помышлял о том, чтобы встречаться хоть с кем-то до колледжа. Но тогда первый учебный год неумолимо двигался к концу, Дэйтон вернулся в школу и, равнодушно хмыкнув на вести о дружбе с Андерсоном, нагрузил Хаммела еще сильнее, сообщив, что помимо стипендии стоит занять хоть какой-нибудь пост. Сам Стайнфорестер совершенно прямо заявил, что выбил себе место ответственного по этажу только ради бесплатного проживания в общежитии. «- Я не понимаю. Ты не выносишь местные нравы, терпеть не можешь студенческую общественность и совершенно не интересуешься ничем, что не принесло бы личной выгоды. Зачем ты помогаешь мне? Почему даешь все эти советы и продвигаешь? - Я выпускаюсь в этом году. И хоть меня тошнит от всего, что здесь твориться, когда-то я был тобой. Со второго курса бился за самые льготные условия обучения. И пусть обстоятельства у нас разные, как и отношение ко всему происходящему, но я понимаю, что должен сделать хоть что-то, пока могу. Помочь, пока могу. - Почему именно я? - Знаешь, Курт, даже среди нас, будущих продажных политиков, беспринципных адвокатов и нечистых на руку бизнесменов должны быть приличные люди.» Почему-то именно та отсылка к его нравственному облику и задела Хаммела больше всего. Нет, конечно же он не оскорбился, но скорее осознал, что, продвигаясь согласно плану Дэйтона, и пытаясь преумножить свое влияние в школе, он еще столкнется с моральными прениями и будет вынужден принимать решения, которые могли противоречить его принципам. И вот сейчас, после стольких лет, неожиданно избранный в Студсовет на третьем году обучения и ставший вице-президентом на четвертом, Курт вспоминал пройденный путь и мирился с поведением Себастьяна, напоминая себе, что ДОЛЖЕН помогать… особенно если никто другой не в состоянии это сделать. *** - Мистер Хаммел, подождите-ка! Как раз собирался отправить вам эти документы. Розовощекий и полный энтузиазма, Роберт Голдсаммер, завуч по дисциплинарным вопросам, буквально кинулся к Курту, завидев его на другом конце коридора. Юноша вежливо улыбнулся и, поправив очки, остановился: - Чем могу быть полезен, профессор Голдсаммер? Все так же энергично и радостно преподаватель протянул ему папку и, словно на каком-то ток шоу, обставил это широким жестом: - Здесь все по Мистеру Смайту. Вы уж проследите, а то мальчик очень непоседливый. Мне понравилась ваша речь на слушании! Побольше бы нам в Студсовете столь радеющих за благо учащихся людей! И знаете, вот я вспомнил случай где-то пятилетней давности. Так там был этот парень Джереми Тирвэл, лохматый такой… Курт, пожалуй, выслушал бы очередной полный скачущих мыслей и бесполезных примеров, рассказ гиперактивного завуча, но разум четко зацепился за первое предложение. - Прошу прощения, что прерываю, профессор. Все по Мистеру Смайту? Что вы имеете ввиду? Отвлекшись от собственных воспоминаний, Голдсаммер быстро скользнул взглядом по лицу Курта, потом опустил его на папку в его руке, а затем вновь уставился на юношу перед собой: - Мистер Хаммел, ну как же?! Мистер Смайт до Рождества на испытательном сроке. Кроме этого ему надо выполнить некоторые обязанности, чтобы в качестве наказания возместить академии свои… ммм… нелады с дисциплиной и правилами, - на этом месте завуч добродушно хихикнул и с энтузиазмом хлопнул в ладоши, - Хотя утка в столовой - это гениально! Не согласны!? – не узрев на лице собеседника ожидаемой реакции, Голдсаммер продолжил, - ну да ладно. Документы я передал, пора бежать, жена сегодня обещала приготовить мой любимый салат с ветчиной и яблоками. Пожалуй, куплю по дороге бутылочку красного… Видя, что завуч собирается уйти, Курт шагнул ему на встречу, преграждая путь: - Вы так и не объяснили, зачем мне документы Смайта? Если он будет отбывать наказание, не логично ли передать их преподавателю, который за этим проследит? Видя непонимание на лице Хаммела, Голдсаммер с неизменной улыбкой объявил: - Потому что следить за Мистером Смайтом я поручаю вам. Вы за него вступились, он теперь ваша ответственность. Обо всех нарушениях сообщать мне или непосредственно директору: сами понимаете, приказ об отчислении уже готов, осталось дату проставить и подписать. О выполнении взысканий отчитываться будете раз в две недели. Что еще?.. Ах да, и на мероприятиях вам тоже стоит проследить, чтобы мальчик не выкинул ничего лишнего. Перед Рождественскими каникулами еще раз соберем слушание и, с учетом поведения Мистера Смайта, вынесем решение. Если все будет хорошо, то он вновь станет самым обычным полноправным учащимся нашей прекрасной школы, – одарив Курта ясным невинным взглядом, Голдсаммер весело помахал ему, - что ж, до завтра, Мистер Хаммел. Академия на вас надеется! Так, весело насвистывая, завуч исчез на лестнице, а юноша остался стоять в прострации и с не самыми печатными выражениями, готовыми сорваться с губ. - Дерьмо! *** - Привет, что нового, братан? - Да так. Звоню узнать, когда у вас ближайшая игра. - В следующую среду. Но ты же не ходишь на проходные матчи! Сам говорил, что у тебя есть время только на значимые игры. - Эта игра меня интересует. Как ваша команда? В хорошей форме? - Да не жалуемся. У Этана было растяжение, но сейчас все нормально, да и Баса пока не выгнали. Сто процентов выиграем! - Это замечательно. А как отношения между игроками? Все ладят? - Эмм… ну да. С чего бы парням грызню разводить? Все путем. - Значит путем… хмм… непорядок. - Эй, ты о чем? - На следующей игре твой Бас должен вылететь. - ЧТО!? - Нарушение правил, драка, оскорбительное поведение – что угодно! Смайта убрать. - Он один из лучших игроков! И тренировки не пропускает! Я не могу сейчас лишиться нападающего! - Томас, мне напомнить, кто сделал тебя капитаном? Лакросс - популярный спорт, многие хотели бы быть на твоем месте. - Нет, ты о чем? Подожди… мне надо подумать… - Думай сколько понадобится, а я пока поговорю с тренером. Ты ведь так и не исправил неуд по математике, сам знаешь, как следят за успеваемостью игроков… - Стой! Пожалуйста! Хорошо! Я понял… почему именно Смайта? Может Роджерса? - Нет, Томас, именно Смайта. И я хочу, чтобы ты не просто удалил его из команды, это должен быть скандал. Выстави Смайта по полной, чтобы о возвращении и мысли не возникло. - Я понял… Стоп! Но ведь его исключат! Ему сейчас малейшего замечания хватить для приказа об отчислении! - Ну вот видишь: когда хочешь - то можешь быстро соображать. - Но ведь… я же… ведь это… Скажи хотя бы - зачем? - Тебе это без надобности. Или все еще сомневаешься?.. - Да нет, пойми правильно, я все сделаю… просто мы вроде как приятели… и он нормальный парень, ну, когда не полный придурок… я просто хочу знать, что он сделал. - Смайт оскорбил весь Студенческий Совет своим неуважительным поведением и должен ответить. Пока мы правим этой школой, я не позволю какому-то ублюдку выставлять нас кучкой клоунов! - Но ведь никто… - Главное – это то, что он дискредитировал меня в глазах моих соратников по Совету, распустил лживые слухи и заставил оправдываться! Меня! Хочешь знать, какого это, когда из-за какого-то утырка тебе приходиться заверять вице-президента, что все было оправданно?!! Знаешь, какого это, когда в тебе сомневаются, потому что этот гавнюк ляпнул что-то и поверили ему, а не тебе?!! Если на следующей игре ты облажаешься, то можешь попрощаться с капитанским местом! И молись о том, чтобы в этом случае тебе пришлось лишь подтянуть оценки, Томми. - Все! Я все понял. Все будет как скажешь, Грег. - Ну вот и умничка. Салют. - Но ты же не… - *пи-пи-пи*