Смешные и жуткие сказы

Давным-давно произошла на свете одна необыкновенная история. Началась она, сказывают, в далеком девятнадцатом столетии, на диком-предиком российском Западе — не то в Москве, не то в Петербурге. Были в той истории любови-страсти ужасные, измены гнусные, идеи завиральные, а также жизнь семейная — то одинаково счастливая, то по-своему несчастная. Но закончилась та история, и умерли давным-давно все ее участники, и осталась о них память только в романе кирпичеобразном, который в школе бедных учеников читать заставляют. А в наше нынешнее время, или же в прошлом совсем уж недалеком, когда Петербургу вновь это название вернули, жил в этом великом городе один мальчик. Жил себе, не тужил, в первом классе учился, с родителями любящими не ругался… И вот однажды довелось этому мальчику на каникулах вместе с родителями в путешествие отправиться, к бабушке в деревню. Собрались, билеты на поезд купили и отправились. На вокзале народу как рыбы в банке, шум страшный, толчея, куревом воняет, по громкой связи объявления делают, телефоны по карманам у людей надрываются, а кто-то на полную громкость русский рэп включил, а с другой стороны «Лабутены» доносятся… Поначалу шел мальчик спокойно, за мамину сумку держался, по сторонам не глазел, чтоб ненароком не споткнуться. Но тут вдруг несчастье приключилось: хлопнуло очень громко где-то дальше по платформе, закричали люди, подались в сторону всей толпящейся массой… Придавили мальчика неодолимо, оттерли от мамы, а у сумки, за которую он уцепился, ручка оторвалась. Вмиг оказался мальчик среди высоких взрослых людей, совершенно незнакомых. Дергал всех, кто вокруг был, маму звал, пытался к ней протолкнуться — но не замечали его в общей толчее, не слышали в поднявшемся шуме. И несло его то туда, то сюда среди мечущихся людей, не мог он противостоять, если толкали его взрослые своими большими телами. Последний раз увидел он в толпе далеко маму и папу, рванулся было к ним — да только ударило его по лицу чьим-то колесным чемоданом, оттолкнуло, едва руку не вывернули, где-то прижав случайно… А следом — словно ступенька какая-то под ноги подвернулась. Только вот следующей пониже ступеньки не оказалось почему-то. Вскрикнул мальчик, падая вниз, да только не услышал его никто — на платформе пострашнее вещи сотворились. Упал он на твердое что-то, да так, что и вдохнуть не мог, весь воздух из груди вышибло. Только и получалось, что рот раскрывать бессмысленно да руками дергать — повезло еще мальчику, что конечности у него после падения целы остались, удар на себя не приняли, все на грудь и живот пришлось. И тут увидел он, что железный рельс перед его носом подрагивать начал. — Поезд, поезд идет! — закричали наверху. Там, конечно, много еще кричали вместе с этим, только больше про скорую, милицию, бомбу и террористов. Хоть и маленький был мальчик, но телевизор вместе с родителями смотрел много, и понял не то чтоб все, что слышал, но уяснил, что ужас какой-то приключился и что спасаться надо. Дернулся было, да только тело еще не оклемалось, изрядно побито было — больно оказалось шевелиться, трудно дышать. И тут протянулась откуда-то грязная рука, цвета неживого, в земле и крови измазанная, ухватила крепко мальчика и в темную щель под платформой утянула. Почувствовал он смертный холод от этой руки, запах странный, как из земляной ямы… — Не выходи туда, маленький, — говорит тут ему женский голос. — Там сейчас страшно… Смотрит мальчик — а перед ним тетя незнакомая на земле сидит. С виду не старая, красивая даже. Лицо бледное, глаза темные, волосы кучерявые в прическу заплетены, как на картинке из книжки, а щека чем-то темным слегка измазана. А тут уж снаружи поезд по рельсам пошел, совсем темно под платформой стало. — Ух ты, тетя, ты меня спасла, — восхитился мальчик. — А что это ты тут делаешь, тоже упала? — Да, — отвечает тетя, — упала. — А что там случилось? — спросил мальчик. — Почему все убегали? Убили кого-то? — Много людей убили, — вздохнула тетя, еще печальнее сделавшись. — Я даже не знала, что так бывает. Чтобы сразу — и ведь не на войне, просто так… Всех… Видит мальчик — страшно стало этой незнакомой тете, едва не плачет она, и самому ему тоже от этого плакать захотелось. Подумал он, что, может, и папу с мамой там убили, или оттолкнуло их на край платформы, а там поезд ехал… — А морфия у тебя нету, маленький? — спросила тетя. — Не знал мальчик, что такое «морфий», ну и ответил честно, что нету. А тут уж поезд дальше проехал, не останавливаясь, для безопасности, снова под платформой посветлее стало. Присмотрелся мальчик повнимательнее к грустной тете — и страшное увидел. Потому что не сидела она вовсе на земле, а стояла руками, как другие люди ногами стоят. А ног и всего, что ниже пояса, и вовсе у нее не было, как нет корней у дерева срубленного. Пискнул мальчик тихонько, от ужаса голоса лишившись. Поглядела половинная тетя сначала на него, потом на тело свое, поняв, что увидел он ее всю, да и пропала, заплакав тихо, как будто и вовсе не было ее тут. А вскоре мальчика милиционеры нашли и к родителям его отвели. *** На всю жизнь запомнил мальчик тот день. Жуть холодная его охватывала всякий раз, как по телевизору о терактах сообщали, пусть и не в его родном городе, пусть и не в России даже. Все виделась ему женщина под платформой, половины себя лишившаяся. Никому про ту встречу он не говорил, никогда не дознавался, кто его жуткая спасительница была и куда потом девалась. Вырос мальчик, в школе по физике и математике хорош был, а в русском языке и литературе не преуспел. Выучился, профессором важным сделался — а писал, как и прежде, с ошибками, и книжек не читал, кроме научных, и над филологами посмеивался, дескать для чего ваша литература нужна. А женщина без нижней части тела, сказывают, и поныне вблизи вокзалов иногда является. Выглянет из-под платформы грустно на дворника какого-нибудь, да и спросит, нет ли у него морфия. А иногда, когда уж совсем, наверно, от тоски ума лишается, спрашивает, не знает ли кто человека по имени Алексей Кириллович Вронский. Но дворники никакого Вронского знать не знают. Они тоже книжек не читают.