Песнопения цикад

Мы можем помолчать, мы можем петь, Стоять или бежать, Но всё равно гореть.

Lumen, «Гореть».

Танец тысячи белоснежных фей. Она бы определённо назвала это так. Её слух ловил каждое колебание, любую крошечную волну, звук всякого кристаллика. Порой ему сдавалось, что до своего рождения его маленькая сестрёнка слышала пение самых ками. И правда. Говорят, в пору до рождества человек стяжает невообразимые знания, ему ведомы все тайны Вселенной. Крохотный эмбрион в утробе матери совершенней убелённого сединами старца. Он знает всё. Он слышит всё. Маленькое существо преисполнено мудростью обо всём. Однако бьёт проклятый час, и он теряет сии знания. Утрачивает, взамен на милость прийти на этот свет. И материнская кровь, — кровь греха, в коем рождается всякий, — притупляет слух, слепит глаза, убавляет остроту осязания, размывает вкус и ставит табу на ставший нечестивым язык. Посему Шуну казалось всю жизнь, что сестра его осталась в милости духов и после рождения. Ибо с младых ногтей поминал он, как это дитя босиком ступала по промозглой, укрывшейся первой изморозью земле. Ветер мерно покачивал сие чадо, словно травинку на ветру. Куросаки опустил веки, позволив лапчатому снегу налипнуть на ресницы, и, немного приоткрыв рот, с шумом вдохнул пронзительно свистящий ветер. Стылые мысли, стылые чувства довлели в колючем воздухе… но не ёё. Не Рури. Тяжёлые намокшие веки с трудом приоткрылись. Она была там. Его родная кровь ловила этих танцующих фей, согревала их теплом своих ладоней и сиянием улыбки. Рури всё продолжала и продолжала танцевать, мелькая среди снежных лепестков подобно чему-то сублимационному, точно мимолётному видению. Она порхала, благоговейно вздымала обнажённые руки к небу, взлетала, ловила белоснежных падающих фей на румяное лицо. Всё так же. То появляясь, то исчезая. И с каждым явлением где-то словно лопала крошечная серебристая струнка. Вероятно, это с высеребренных снегом небес доносились прерывистые печальные мелодии ангелов. Они едва ли могли играть, искусные пальцы с трудом перебирали струны сямисэнов[1]. Со святых ликов безмолвно скатывались слезинки. Их горькость рушила божественные ноты, мешала мерному течению тоскливой сюиты. Упокоительным сонатам по этому серому горизонту. Горизонту-пустырю. Горизонту-могильнику. Заблудившийся в жемчужно-белых небесах орёл сильнее расправил уставшие крылья. Он не думал приземляться. Ему нечего делать на пустой серой земле, тянувшейся с одного конца кругозора к другому. Да и не место ему в компании тускло поблескивающего чёрными глазками-бусинками воронья. Пронзительный северный ветер заносил в сторону, раздирающее слух карканье толкало снизу. Нет. Орлу определённо здесь делать нечего. Вороны лучше споют поминальную песню усеянному деревянными крестами горизонту. Тысячи крестов для тысяч безмолвных белоснежных фей, дабы те холодными поцелуями, будущими по весне слезами, оросили безымянные могилы. Шун сидел перед двумя из них, уже изрядно протухлых и покосившихся. Мороз превратился в обжигающий щёки огонь. Эти искры и взбесившиеся от ветра феи кусали его, глаза щипали бледные просветы между крестами в густой пелене тумана вокруг. Но Куросаки не желал сдвинуться с места. — Это они? Мысли Шуна отделились от мглы и приняли относительно чёткую форму в его голове. Он поднял глаза на совсем бесшумно вышедшую к нему из тумана девушку. Шапки на голове не было, потому, видимо, чтобы хоть как-то согреться, Юто и пошла против своего принципа, оставив сегодня волосы распущенными. Длинные пряди развевались на ветру, подобно тому, как плещутся разводы чёрной туши. — Без понятия, — выдохнул пар Куросаки, вернув взгляд к захоронениям перед собой. — Земля совсем выровнялась, — Юто осмотрелась. — Кресты осели. Это давние могилы. — Здесь почти девяносто девять процентов таких. Ветер, пожалуй, продувал ей голову слабее понимания. Юто помнила. Она знала о девяносто девяти процентах захоронений… нет, вовсе беспорядочных погребениях в этом месте во время происшествий годы назад. Славившийся когда-то как прекрасный, зелёный и вечно солнечный загород, где в выходные и по праздникам горожане собирались на шашлыки-пикники, нынче эта долина носила в заиндевевшей земле бесчисленное количество тленных останков, свезённых сюда из каждого уголка гиблого города, пропахшего в то время тяжёлым смрадом неизбежного спутника смерти — разложения. — Ты уверен, что это твои родители? — Юто посмотрела на Шуна, стараясь заморозить в себе сосущее под ложечкой беспокойство от мысли, что возведённые наугад кресты необязательно точно отмечают захоронения, и она может стоять на чьих-то костях. — Нет. Не уверен. — глядя в пустоту, ответил парень. — Какая разница? Юто вытянула ладони из рукавов лёгкой, совсем не зимней куртки и подтянула обмотанный вокруг шеи огромный кусок тёмно-алой ткани, служившей ей шарфом, к замёрзшим щекам, изрядно покрасневшему от холода носу. Мороз мигом обжёг девушке руки, окрасив и их в красный цвет, но волнение об этом занимало всего лишь сотую долю её существа сейчас. Но и она таяла под опустившимися веками, сгорала где-то под сердцем, в зародившемся там тепле. Юто растворилась в этом приятном чувстве, вспыхивавшему на коже наперекор морозу фантомными солнечными искорками. Один из редчайших моментов тепла для хладнокровной Юто. Какая разница? Нет разницы. В любом случае это чьи-то могилы. Сии запорошенные снегом кресты обозначают память о ком-либо, взывают вознести молитвы. И Шун делает это хотя бы пару раз в месяц, когда не загружен работами на стройках или обчухиванием ангара. Говорят, души вот так внезапно погибших во время кровавых столкновений людей не могут просто упокоиться в мире. Преобразовываясь в мрачные облачные массы, они тяжелеют над землёй, рыдают ливнями, вопят ветрами, но бесполезно — кровавые нити непрестанной боли привязывают их к превратившейся в пепельную пустыню земле и не отпускают к небу. И одни только молитвы облегчают бесконечные муки, рассеивая облака-духи, поднимая их божественному глазу-солнцу, в вечное безмятежное тепло. Куросаки так и делал, просиживая вот так по пару часов перед двумя молчаливыми крестами. Не важно, кем могли быть погребёнными под ними: родственниками, друзьями, возлюбленными, супругами, совершенно не знавшими друг друга людьми — всем им пора покинуть этот мир и отправиться в страну Ёми[2]. Всем надобны моленья за упокой. А родители? Шун и вправду не надеялся средь тысяч крестов отыскать самые родные сердцу, но, в любом случае, его согревала надежда, что, возможно, два захоронения перед ним могут таить в себе именно тех самых людей, подаривших когда-то жизнь ему. — Пойдём, — он вздрогнул от звука голоса Юто, и когда её обнажённая ладонь мягко легла ему на успевшее запорошиться снегом плечо. — Так можно и простуду с воспалением лёгких подхватить. Куросаки остался неподвижен. В сердце Юто образовалась чёрная дыра, поглотившая всё: вечное чувство кружащего голову голода, пощипывающего пальцы и щеки холода, всё. Кроме нарастающего со скоростью света в каждом уголке её естества беспокойства. Память хуже ледяных оков привязала её друга к этому месту. Потому сама Юто и предпочитала держаться подальше отсюда. Ибо память… все эти годы взрастили в девушке страх перед ней. — Шун… — имя тихо слетело с её губ и унеслось вслед танцующей метелице. Он сейчас так напоминал ей мрачную неподвижную скалу. Она догадывалась, что мир для него остановился, застыл, и её присутствие едва ли было в пределах его мыслей. Он поднял на неё не глаза, а два самых настоящих пустых стеклянных шара. Однако… — Ну ты даёшь, — когда их взгляды встретились, в его глазах словно зажглась искра, и он цыкнул, поднявшись с холодной земли. Стянув шарф с шеи, он подошёл к девушке и, взяв за руку, притянул её к себе. Сердце той встрепенулось, подобно маленькой птичке с рыжими пёрышками, приземлившейся на один из крестов возле них и отразившей в крошечных глазках тёплое объятие. Через обтёрханное зимнее пальто Юто услышала, как бьётся сердце её друга. Хорошо… Чёрная дыра внутри затянулась, уступив место миниатюрному солнышку. Тепло… Приятная усталость опустила ей веки. Руки безвольно повисли. Сама себя не понимая, Юто прильнула поближе, спрятав своё лицо на его груди так, что остались видны лишь лиловые пряди чёлки да засыпанный холодной снежной крошкой островок чёрных волос, который и оказался заботливо укутанным тканью горячего алого цвета. — Простуду, говоришь? — из-за упавшего на уши шарфа голос Куросаки показался девушке немного приглушенным. — А сама-то? Дурочка, — беззлобно припечатал он, покрепче прижав ладони к её макушке. Сквозь спутавшуюся чёлку, с которой ей на зардевшееся, — только ли от мороза? — лицо скатывались хрустальные капельки растаявшего снега, Юто заглянула в его глаза. Эхо памяти, разливающееся глухим звоном с одного края горизонта к другому, и вправду заставило золото поблекнуть, но… в зеницах этих всё равно было столько тепла, которому не в силе перечить никакая зима. И, находясь в этом тёплом кольце рук, осторожном объятии, Юто словно нежилась в солнечных лучах. Как тогда, когда утренняя заря проникала вместе с сонным ветерком сквозь веточки душистой сакуры в её комнату. Но это было так давно. И нынче не розовые лепестки с солнцем кружатся вокруг неё в монолитном вихре, а только снег и пепел. Пепел и снег. Горечь и могильный холод. Сердце пропустило болезненный удар, гулко ударившись о грудную клетку. Юто отпрянула от Шуна, отстранившись от него дрожащими ладонями. Шарф соскользнул с макушки и упал наземь красной линией между ней и ним. Куросаки опустил на неё взгляд и нахмурился. Вполне заметная морщина пролегла между бровями, мрачной тенью оттенив чело, и спустя несколько мгновение острые, — но такие мягкие сейчас, — золотые глаза вновь вопросительно обратились к аспидным напротив. Их обладательница отвела взгляд вниз и в сторону, и Шун ничего не смог там прочитать. Впрочем, эти глаза всегда были немногословными. Молчание разорвалось на кусочки одним лишь сиплым собачьим лаем. Серый пёс, всё это время лежавший возле Шуна, поднялся с земли и обтрёпался от снега, от чего слипшаяся мокрая шерсть стала дыбом и напомнила колючки. Дворняжка наклонил голову вбок, как любопытный ребёнок, и такими же добрыми детскими глазами посмотрел на двух людей рядом с собой. Юто сделала жадный глоток воздуха, и тот со свистом вошёл в её лёгкие, но мигом покинул их приступом сухого хриплого кашля. Шун тихо вздохнул и, подперев бок рукой, взлохматил себе ладонью волосы, при этом исподлобья кинув взгляд на девушку. Она поморщилась, всем своим видом напомнив ему только-только рождённого младенца. Её волосы разметались, мокрые крупные пряди прилипли к раскрасневшимся щекам, струились по укутанным тканью плечам, обволакивали всё её тело, теряясь на фоне чёрного рваного плаща, накинутого поверх совершенно не защищавшей от уколов мороза куртки. Прокашлявшись, Юто обняла себя руками. — Говорю же. Глупая ты, — Шун покачал головой. Подняв с земли и обтрепав свой шарф, он вновь набросил его на голову девушки, на этот раз завязав его у неё под подбородком, и принялся расстёгивать пуговицы на своём пальто. — Давай сюда, — позвал её, высвободив одну руку из рукава. Юто, приоткрыв слезившийся от кашля глаз, моргнула, глядя на Куросаки, но едва ли она успела приоткрыть губы для вопроса, как оказавшаяся на морозе рука парня опять притянула её к нему, и несказанные слова так и не превратились в звук, вырвавшись наружу лишь тёплым паром. На какой-то момент, пребывая в лёгком удивлении, девушка почувствовала себя куклой, когда Шун надел пальто и на нёё, набросив его на плечо и затянув её руку в рукав. Его же собственная рука, оставшаяся свободной, легла ей на талию, придвинув её поближе к себе. Что-то ёкнуло в горле Юто, когда она почувствовала сквозь ткань брюк, как её бедро ударилось о бедро Шуна. — Двое в пальто, — рассмеялся парень, когда девушка подняла на него совсем уж непонимающий взгляд. — Я в детстве просто тащился от этой забавы. Юто моргнула, и просвистевший мимо ветер нагнал влагу на её глаза. Но ветер ли? Или то, что она увидела в глазах своего друга? Окружающая среда сдавила её, подобно тому, как сдавили бы человека сдвинувшиеся тяжёлые стены. Юто успела разглядеть в глазах Шуна призрак улыбки. Такой счастливой, будто солнышко посветило… но сердце девушки превратилось в кубик льда и скользнуло вниз по пищеводу. Ибо имя улыбки той в самом деле было, как тень на лике потерявшейся в небе луны, спутавшей день с ночью. Юто съёжилась и хотела вынырнуть из пальто, но слишком крепко держал её Куросаки. А она… Она не могла сейчас смотреть ему в лицо. Опять детство. Опять память. Опять боль отразилась в этих глазах. Опять Юто поняла, почему Шун не использовал множественное число. Хотя должен был… — А где вообще твоё пальто? — будто откуда-то издалека она слышала его голос. — Ещё вчера… — Вчера, — они понемногу начали идти. Куросаки прижимал к себе девушку, но та всё равно отказывалась смотреть на него. Поэтому она была даже рада перевести тему на такую мелочь как эта. — Вчера мне пришлось его постирать. А всё потому, — она бросила взгляд на мельтешившего перед ними дворнягу, радостно вилявшего хвостом и громко лаявшего, ловя с воздуха снежинки, которые мигом таяли на мокром носу и лохматой морде, — что нашему товарищу Томе захотелось пробежаться с горки за бурундуком и меня потащить за ним… животом вниз. Так что не думаю, что при нынешней погоде моя верхняя одежда успела полностью высохнуть. Шун затормозил и посмотрел на Юто. Она никогда не была особой комедианткой и не обладала чрезмерным чувством юмора, но порой её фразы по-иному трудно было воспринимать. Примерно как сейчас. Вроде бы она сказала это с совершенно обыкновенным выражением лица, но Куросаки почти по-настоящему почувствовал, словно его накачали веселящим газом. Секунда, две — и вполне серьёзный взгляд Юто вкупе с этими словами послужил искрой для взрыва. Чёрное облако воронья, подняв шум, воспарило ввысь. Юто с упрёком посмотрела на Куросаки. Тот, немного успокоившись, вконец прекратил посмеиваться, когда взгляд случайно зацепился за совсем обветшалый и сильно накренившийся в сторону крест. Словно молния ударила в сердце Шуна, и вся его сущность одновременно онемела от боли. Он побледнел. Мрак упал на черты. В какой-то момент он совершенно забыл, где находится, и стылый могильный воздух в ответ резанул его по самым больным точкам. Шун покрепче прижал к себе Юто, и они двинулись дальше. Тишина нависла над ними угнетающими серыми облаками. — Эй… — шепнула девушка, украдкой бросив взгляд на словно снятого с распятия друга. — Извини, — совсем неслышно отозвался Шун, опустив голову настолько, насколько это возможно. Юто отвела взгляд, однако… однако, если то действительно был взрыв, тогда его волна коснулась и её, ибо на душе стало гораздо светлее и приятней, точно её укутали махровым полотенцем. А последний раз такое было, когда… Когда после приятной ванны её заботливо вытирала мама. И память опять вонзилась в неё, раскалывая тёплую иллюзию и саму Юто на миллионы осколков. — Но знаешь, — она всё равно постаралась улыбнуться. — На самом деле, африканцы хоронят своих усопших именно со смехом и песнями-плясками. Я читала об этом когда-то. — Мы не африканцы, — холодно отрезал Шун, когда ветер вновь просвистел около них. — Если ты не заметила. — Я в курсе, — ответила Юто. — Я к тому, что они специально так делают. — Придурки, что ли? — фыркнул Куросаки. — Придурки? — повторила девушка, возведя глаза к небу. — Может быть. Может быть… они просто не хотят стелить путь на небеса преставившимся дорогим людям слезами? Шун снова остановился и медленно поднял на неё взгляд. — Ты к чему? — почти неслышно спросил он. Юто ответила не сразу. Некоторый момент она просто стояла, подставив лицо обтёсывающей щёки вьюге. Снег налип на ресницах, серебристыми блёстками запутался в совсем растрепавшихся волосах. — К тому, что тебе не стоит об этом беспокоиться, — сказала она. — Это был просто звук жизни, — аспидные глаза вновь встретились с золотыми. — Они на тебя не обидятся, — она обвела взглядом каждый крест в зоне видимости. Шун знал, что Юто врёт сейчас. Что она совершенно так не считает. Что духи теперь наверняка накроют его сознание ночью мрачной тяжёлой пеленой беспокойства. Но даже если это всё неправда… «Спасибо тебе…» — подумал он, но мысль не успела материализоваться в словах, потому как эта совсем уже раскрасневшаяся от холода девица опять чихнула. — В любом случае, — усмехнувшись, Куросаки ущипнул её за нос, — не делай так больше. Не стоило искать меня. Особенно, если нечего надеть на себя в такую погоду. Я не маленькое дитё. Сам бы пришёл. И вообще, ты мне здоровой нужна. Как только его пальцы отпустили кончик её носа, Юто бросила на него не совсем понятный взгляд, смысл которого Куросаки опять не смог расшифровать. — Что? — спросил он. — Ничего, — выдохнула пар она. — Просто это прозвучало так, будто подхвати я пневмонию, то стану тебе… Шун мягко зажал ей рот рукой и, наклонившись поближе, отбросил мокрую прядку с её лба. Их взгляды вступили в коллизию, которой, кажись, наличие окружающего мира было абсолютно безразлично. — Ты всегда будешь… нужна мне, — выпалил Куросаки, когда они оказались почти в нескольких сантиметрах друг от друга. Он не отрывал от неё взгляда, и Юто заметила, как глаза его, ещё недавно напоминавшие стекло, вспыхнули живым огнём. Она чувствовала биение нежного пламени и в его сердце, жар которого, преобразовываясь в пар, окутывал ей щёки. Так горячо, что у неё почти кружилась голова. Но… — Просто здоровой предпочтительней, — улыбнулся парень, убрав ладонь с её губ. — Как скажешь, — сухо ответила она, отвернув лицо. Они продолжили свой путь. Вьюга всё усиливалась. Обычно ласковые и пушистые служки Юки-Онны[3] бесновались, словно рассерчавшие осы, так и норовя загрызть любого, оказавшегося в эпицентре их плясок. Но не этих людей — от них они отлетали, как отскакивают черти от святой воды. Что не удивительно. Двое в пальто. Их жизни всегда находились в подобии стеклянного куба. С одной стороны медали — оно всегда защищало их, и любой даже самый мощный выпад или смертоносная пуля не могли пробить его. Стекло, выкованное секундами бок о бок, шаг к шагу пройденным путём, сердцем к сердцу прожитыми годами. Имя ему — дружба. Но с обратной стороны… Это всё равно стекло. Всё равно стена между ними. Шуну всегда казалось, что он видел Юто именно позади этого стекла. И рушилось оно лишь по ночам. Лишь когда она без сознания в его объятиях. Сколько раз он раскусывал собственные губы, понимая, что тогда и только тогда он может чувствовать её тепло. Лишь в такие моменты он мог наслаждаться иллюзией разрушенной стены. Что они — одно целое. Нераздельное и неразлучное. Но стоит лишь аспидным глазам приоткрыться и взгляду стать осмысленным — преграда воздвигается вновь. А Шун… он не мог просто взять и разбить её, ибо осколки могли ранить и его, и… её. Вот она рядом с ним. Юто. Двое в пальто. Пальто… Порой ему хотелось, дабы они с ней были единым кожухом: он был бы его внешней частью, принимающей на себя удары мороза и метелей, а Юто — внутренней, согревающей и оберегающей от малейших дуновений ветра. Последние два года эта мысль сводила Куросаки Шуна с ума. Особенно потому, что раньше он об этом как-то и не задумывался вовсе. Страшно и желанно одновременно… Их мир, будущее где-то в туманах… не слишком ли эгоистично для Шуна думать о таком? Их прошлое, постепенно растворяющееся в завихрениях времени, оседающее в сердцах подобно тем оставшимся за их спинами крестам… насколько тяжело отпустить его? И стоит ли?.. Что думает призрак? Та, чьего креста здесь нет, но сама она сознательный крест на счастье своего сродника?

***

Некогда все глупо и наивно полагали, что их это не тронет. Что оно где-то там, далеко. Пусть и началось оно в не столь отдалённом Токио, подобно взорвавшемуся сердцу, от чего жизнь перестала мерно течь по жилам всей страны. Но это было такой же повседневной темой для разговоров за чашкой чая, как погода или ещё какой-либо светский пустяк, который ни для души, ни для разума. Просто пустые звуки, дабы убить время. Ароматный тёплый чай глоток за глотком… никто и предположить не мог, что вскоре придётся захлёбываться собственной кровью. И когда грянул гром — невозможно было убежать от этого ненавистного красного цвета, ибо он был на каждом шагу. Неизбежно оставался следами, по которым смерть чинно ступала за каждым. Шаг, ещё шаг… и бросок. Выпад, от коего не было спасения. Смрад крови, гниения и ржавчины. Огни, пулевые веера, разрывающие воздух. Непонятная солёность, вытекающая с уголков рта и медленно уносящая жизнь. Затягивающий мир перед глазами мрак… или багровый фонтан, когда кривые когти бьют вскользь, клыки прогрызают сухожилья, сонную артерию, как человек крошит зубами кубик рафинада, или разрывают пополам, превращая когда-то мечтавшую и строившую планы личность в мешок, верхняя часть которого просто съезжает с нижней, шмякаясь в грязь и сажу — всё это лица одного и того же бытия, воцарившемся над всеми небом без солнца.

***

Он зевнул, перевернув страницу очень интересной книги. Учебника по социологии. Давящая на чело полудрема, однако, мешала сему умственному процессу: буквы скакали, размывались — читать невозможно. Солнце, проникавшее в комнату рассеянным золотым светом, отбивалось от поверхности зеркала туалетного столика, возле которого уже битый час крутилась Рури. Подобрав волосы и разделив их надвое, она резво принялась накручивать замысловатые узлы, напевая мелодию, подражая маленькой птичке с фиолетовыми пёрышками, устроившейся на веточке яблони за окном. Подавив очередной приступ зевоты, Шун положил книгу на колени и посмотрел на сестру. Этот ребёнок, коему только пару дней назад исполнилось тринадцать, всегда умел призвать на его лицо улыбку. — Взрослеем, да? — выпустил смешок Шун, подперев голову рукой. Рури вздрогнула, словно лишь сейчас заметив сидевшего в кресле брата, отразившегося в зеркале, с недавнего времени ставшем девочке лучшим другом. — Тебе-то что? — буркнула она, придерживая причёску и шаря рукой в поисках заколки. — Ничего, — её брат поднял учебник и спрятал за ним лицо, скрывая улыбку. — Просто тебе не кажется, что это переборчик? Ты ведь знаешь, что в школу надо заплетаться попроще. Да и в самом деле, твои волосы вымахали уже в длину за все рамки приличий. Рапунцель, ей богу. — Ой, молчи, мужчина! — вздёрнула подбородок Рури, от чего вышеназванные, давно успевшие опуститься ниже бёдер, встряхнулись. — Вам не понять. А женщина должна выглядеть красиво, — она случайно выронила заколку в форме голубого крылышка, та стукнула по поверхности столика так, что все стоящие на нём баночки с кремами и прочие непонятные Шуну девичьи причиндалы в одночасье дрогнули. — Всегда. Куросаки показалось, что он сейчас взорвётся от внезапно накопившегося где-то возле сердца веселящего газа. Едва ли он сумел остановить его утечку, согнувшись в пояснице, уткнувшись носом в книгу. — Ну чего ещё? — резко развернулась на каблучках Рури. Двадцать минут, потраченных на наложение тонального крема, оказались напрасными, когда это лицо вспыхнуло от гнева и напомнило мордашку недовольного хомяка. Ответом ей было лишь прысканье со стороны кресла у окна. — Да ну тебя! — она отвернулась от согнувшегося пополам брата. Пышная юбка нежно-жёлтого платья взметнулась, подобно распустившемуся цветку. Наманикюренной ручкой девочка потянулась к стоявшему рядом тюбику с красной помадой. Сняв колпачок, она принялась окрашивать бледные розовые губки в ярко-алый цвет. И когда Шуна прекратил душить смех, он отставил книжку на журнальный столик и, поднявшись с кресла, лёгкой танцующей походкой приблизился к сестре. Замерев с помадой в руке и только накрашенной верхней губой, она сердито сдвинула брови, когда оказавшийся возле неё брат тоже отразился в зеркале. — Красавица-красавица, — улыбнулся он, закинув руку на плечо сестрёнки и потрепав ей макушку, этим самым превратив впустую ещё десять минут, потраченных на укладку. — Только вот, — он бесцеремонно зарылся носом в её волосы, — Пфу! Брр! Зачем выливать на себя столько духов? Воняет — тошнит! Пфе! — То не нюшь, токсикоман! — дёрнула головой девочка, серёжки в форме голубых пёрышек негромко брякнули. — Так сладко пахнешь, будто из сахара сделанная, — усмехнулся Шун. — Смотри в чашку с чаем не угоди, сахарок. Посмеиваясь, он ущипнул сестру за щеку, на что та не помедлила ответить, впившись довольно таки острыми зубками в совершенно не подготовленный к подобному палец. — Ух, макака мелкая! Акула острозубая! — прошипел «раненный». — А тебе, видать, феи прогрызли ходов в голове, — «макака-акула» покрутила пальцем у его виска. — О? Феи, значит? — моргнул Шун, а затем, почесав голову, отвернулся и, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, сказал: — А я и впрямь на секунду подумал, что она взрослеет. — Гм? Что ты сказал? — малиновые глаза той, о ком речь, чем-то напомнили те, что бывают у разозлённого орла. — Да так, ничего особенного. Хм? Однако, — он выхватил с её пальцев вновь поднесённый к губам тюбик помады, — не думаю, что тебе стоит красить губы в такой оттенок красного. — Это почему? — глаза Рури вновь сузились в щёлочки, когда она скрестила руки на груди. — Ну, — вздохнул Шун и, сжав тюбик двумя пальцами, выкрутил немного побольше помады, поднеся её поближе к глазам. — Знаешь, больно уж цвет напоминает кровь.

***

Их улица, охваченная огнём, исчезала с лица земли. Воспоминания детства трескались, рассыпались в пепел. Их дом почти догорал, жар по-прежнему окутывал обугленные деревяшки, железо, пластмассу — всё, что когда-то составляло повседневный антураж их жизней. Чувство, будто это не огненно-красные искры — сгоравшие телом и душой люди взлетали к дневному небу багрово-жёлто-чёрного цвета, отказывалось покидать его. Чёрный от копоти ветер бил семнадцатилетнему юноше в лицо. Алая ткань закрывала рот, нос, преграждала путь большей части кислорода. Глаза, скрытые за тёмными стёклами, не прекращали слезиться то ли от дыма, то ли от осознания тёмной сгорающей реальности вокруг. Дым щипал и горло, надрывал сердце, кружил голову. Все силы Шуна уходили на поддержание равновесия, которое слишком тяжело давалось из-за подбитой пулей ноги. Повреждённая, она казалась почти ненужным багажом, который, однако, надо тащить за собой. Колено разрывалось от острой боли, но Шун всё равно продолжал тянуть за собой ногу на самой большой скорости, на которую способен лишь. Где-то совсем рядом слышался рёв пламени, треск обгоравших досок, звон разбитых стёкол, крики, плач людей, — женщин в большинстве, — частая стрельба, рассекающие воздух взмахи холодным оружием. Звуки эти давили его со всех сторон. Он сам будто сгорал в них. Но всё равно продолжал бежать. В очередной раз где-то разбилось стекло. На бегу Шун успел заметить источник звука. Это треснуло окно в одном из домов. Находящегося внутри мужчину, видимо, его хозяина, резко отбросило к стеклу. Оно, не выдержав удара тела, лопнуло, и человек вывалился наружу. Осколки посыпались на несчастного, помимо этого напоровшегося животом на устоявшие в раме острия. Стекло, покрывшееся сажей и копотью, залило кровью. Шун цыкнул и отвернул лицо. Очередным осколком резанула его разум мысль, что ублюдки те, напавшие на их город чуть более месяца назад, должны заплатить сполна. Что это они должны гореть в огнях Преисподней. Они должны быть разорваны в клочья. Исчезнуть, дабы не осталось и пепла. Кто они вообще такие? Заявившись однажды, засели здесь и, подобно змеям, высасывали из всех покой, насильничая над каждым, кто хотя бы посмотрит на них не так? Верный Rise Falcon парил над головой своего хозяина, загораживая его крыльями, но откуда было бронированной птице знать, что творится в душе её владельца? А его нервы отваливались кусками. Хотелось кричать, да не было сил. Но крик, пусть и безмолвный, всё равно дробил барабанные перепонки. Как? Как так могло произойти, что эта, некогда мирная, карта станет одним из факторов разрушения его мира? Мира, в коем он ещё наслаждался этой игрой, эмоциями, счастливым смехом, которые она дарила… нынче же игра эта не приносила ничего кроме боли. Ибо она ломала всех. Морально и даже физически. Некогда являвшееся людьми, все эти кровавые ошмётки на обочинах ныне… что чувствовали они, будучи распотрошёнными теми, кого когда-то надеялись если не получить в свою колоду, то хотя бы имели гарантию, что вовремя игры не получат от них ни единой реальной царапины? Какого же Дьявола эта игра превратилась в Такое? Без разницы. Сейчас надо было просто продвигаться вперёд. Через превратившуюся в крематорий улицу. И постараться не смотреть в стекольные глаза-окна зданий вокруг, пылавших ярко-красным огнём. Плевать. Плевать на всё. Плевать на всех: одних, буквально на глазах, во всех уголках города превращавшихся из некого состоявшего из костей, жил и мышц в текучую красную жидкость, и других, сходивших с ума, истерично визжавших, хлынувших единым потоком в одно направление. Без разницы. Шуну-то надо в обратное. Просто небрежно вытереть рукавом, — этим ещё больше размазав, — сажу с открытых участков лица и продолжать бежать дальше. Попасть домой… Надо просто пробежать ещё несколько поворотов. Попасть домой… Очередной чавкающий звук выдал бегущего, поскользнувшегося на ошмётке чей-то перемешанной с кровью плоти. Домой, чёрт подери!.. А вот и он. Дом. Всколыхнулся кривым отражением в почти чёрной зловонной жидкости. Огонь жадно поглощал его. Все воспоминания, годы, дни, проведённые в этих стенах, мечты, рождавшиеся там, рушились грудами красных углей и чёрной древесины. Они сопротивлялись: шипя, свистя, ревя — но всё было бесполезно. Огненная буря мерно сравнивала дом семьи Куросаки с землёй. Вот где теперь осталось прошлое Шуна — там, под обломками, под пепельным серым одеялом. Каждое «Я дома — Добро пожаловать» и «Я пошёл — Береги себя», откликавшиеся в сердце болезненным эхом, возносились к небу, растворяясь в столбах безразлично колыхавшегося дыма. Непослушными пальцами Шун стянул с лица ткань, снял очки. Он стоял пред своим прошлым на разбитых коленях. Ослабшие руки безвольно висели вдоль швов, как у марионетки, которой кто-то обрезал нити. Вот и всё. Вот где теперь была его жизнь. Догорала огнями, дрожавшими в его глазах крошечными бронзовыми бельмами. Шун с застывшим, лишённым выражения лицом смотрел на неё. Дуэльный диск работал, продолжая проецировать Rise Falconа. Но хозяин не обращал на него никакого внимания. Подобно моментальной фотографии перед ним пронеслась память, как дом сей когда-то купался в солнечных лучах под ясно-синим небом. Как весной, в хороводе лепестков цветущей сакуры, они вчетвером: мама, папа и он с сестрёнкой фотографировались на крыльце. Фотография эта стояла в золоченой рамке на каминной полке в гостиной… и её тоже сожрало ненасытное рыжее пламя. Шун продолжал стоять на коленях. Голова отказывалась держаться прямо, то и дело клонилась. В глазах темнело. Но он мог лишь надсадно дышать, хрипеть, под стук бешено колотившегося сердца. Вдыхать обволакивавшую его тьму, сажей оседавшей в лёгких. Мрак вливался и в разум, выталкивая все мысли, заменяя их одним лишь чёрным, липким, холодным… безумием. Под обрушившейся верандой Шун увидел свою мать. Точно её. Конечно, не было её роскошных переливавшихся зеленью тёмных блестящих волос. Не было нежного бирюзового платья свободного покроя, которое, как всегда казалось Шуну, было сшито с паутинок. Не было изящных туфелек-лодочек на маленьком каблучке, по коим он всегда мог распознать её шаги. Не было ласковых, вечно смеявшихся золотых глаз, в коих любой мог увидеть, даже в самую холодную пору, солнце. Не было кротких губ, всегда целовавших в лобик перед сном, — да, в семнадцать лет тоже, — и готовых дать совет, утешить, подбодрить. Не было лёгкой нотки духов, прикидывавших яблоком… было только нечто напоминавшее нелепую обгоревшую восковую куклу, которые всегда любила делать Куросаки Тихэро, дабы позабавить своих скучавших детей. Недалеко от неё ещё несколько таких же обезличенных кукол. Эта рядом с матерью должно быть отец. Искажённое огнём, всё ещё залитое спёкшейся кровью лицо с распахнутым ртом и вывалившимся распухшым языком в кровавой слюне, остро торчавшие остатки зубов в раздробленной челюсти, бессмысленный стеклянный взгляд — вряд ли бы кто теперь узнал этого мужчину. И только Шун мог видеть в нём Куросаки Теппея. Славного, по мнению многих, мужика, так сильно напоминавшего добродушного моряка Паппая с рекламы шпината, отличного товарища и весельчака, от которого, правда, за километр разило табаком. Точно. Шун узнал его. Своего отца. И маму. Держащиеся за руки. Огонь скрепил их вместе не просто так. Это они. Папа и мама. И даже сейчас они назывались для Шуна только так, в то время как для кого-либо ещё это просто были бы два куска едко смердевшего жжёного мяса. — Братик… Братик не обернулся на тихий зов. Братик продолжал смотреть на руины с застывшей на губах судорожной улыбкой и хоть немного очищавшими щёки от сажи горячими слезами. Невыносимо горькими. Точно как сердце. Но вышедшая из мрака девочка не внимала этому. С замазанным золой лицом, скатывавшимися по щекам слезами, сливавшимся у подбородка с вытекавшей из носа кровью, двумя угасшими пустыми зеркалами она смотрела ему в затылок. Молчала. Пыталась соображать. Получалось едва ли. Девочка упала разбитыми коленями в чужую кровь, струившуюся по выжженным останкам газона. Маленькие ручки легли на ссутулившиеся подрагивавшие плечи брата, свесившего голову вниз. — Прости, братик, — послышался тихий дрожащий голос. — Я… я не хотела сжигать наш дом, — тяжёлая слеза почти прожгла Шуну спину. — Они пришли сюда первыми… Я знаю, мы должны были оставаться в убежище за пожарным депо, но мама вернулась сюда, забрать оставшуюся одежду… Мы с папой бросились за ней, а эти… фьюженики… они что-то плохое делали с мамой… она кричала… папа был в бешенстве. Я… — слёзы начали размывать слова. — Я не знала, что происходит и просто нацепила дуэльный диск… а дальше… Папа… Мама… Он медленно поднял голову и обернулся к ней через плечо. Пелена слёз слепила. Мысли продолжали кипеть, отказываясь сосредотачиваться во что-то конкретное. Осознание настоящего приходило кусочками. Мир вокруг стал слишком размытым, однако взгляд малиновых глаз, с которым скрестились его собственные, был особенно чётким. Тусклый, стеклянный — девочка словно и не была человеком. Ведь глаза такие могли быть только у куклы. От этого сердце Шуна сжималось ещё больнее. Так, что невозможно дышать. Ещё недавно так пытавшаяся казаться взрослой Рури вновь превратилась в маленького ребёнка… которым она, в принципе, и была. Опустив головку, с коей, как в знак утраченной навеки бывшей Рури, обрезали длинные тёмные кудри, она не прекращала всхлипывать, давясь ручьями слёз и, вправду как кукла, повторять, точно заклинание… Мама, мама, мама, мама… Её слова, — или, скорее, просто слоги, — сплетались в одну бесконечную верёницу, красную нить, врезавшуюся в сердце Шуна, заставляя его кровоточить, перерубывавшую его разум пополам на безумие и хлипкое подобие рассудка и бесповоротно четвертовавшую жизнь на до и после. И до уже никогда к ним не вернулось бы. Вон оно, догорало на пепелище их родного дома. Улетало вместе со щипавшим горло и глаза дымом, пока глухие ноты их отныне совершенно неопределённых жизней не рассыпались чёрным, — каким он бывает после пожарищ, — дождём по всей вчистую уничтоженной улице. Но судорожное выражение на лице Шуна всё же сменилось счастливой улыбкой. Если можно её таковой назвать. — Рури… — парень на мгновение почувствовал себя невесомым, прежде чем всем телом навалился на сестрёнку. Маленькая фигурка в затрушенной пеплом тёмной накидке с капюшоном не дёрнулась, не взвизгнула — она просто не прекращала дрожать, словно изнутри её било разрядами в тысячи вольт. Дрожали и крылышки на спине, — узор сзади на накидке, — измазанные сажей. Совершенно не управляя своими руками, Рури коснулась плеч брата, обвила его шею и просто повисла на нём. Но тому было совсем не тяжело. В конце концов, это была его маленькая птичка, которую он всю жизнь укрывал своими крыльями. Пусть эта птичка чаще всего и норовила его клюнуть, взъёрошив пёрышки и приняв подобие грозного вида — она всегда была его птичкой. Его маленькой сестрёнкой. Шумно всхлипнув и скривив грязно-пунцовое лицо почти до неузнаваемости, Рури заревела. Действительно громко и не красиво — впрямь по-детски. Вцепившись одной рукой в спину брата, другой она размазывала по лицу слёзы, шмыгая носом и прерывисто вздыхая. Плач этот, оглушавший весь мир вокруг, затягивая его в кромешную черноту, тяжёлыми волнами накатывался на Шуна, вонзался в сердце миллионами иголок, превращая в ничто, просто в ненужный фон всё ещё раздававшиеся вдалеке короткие огнестрельные очереди и одинокие крики. Пальцы сжимали до хруста хрупкие дрожавшие плечи. Голова кружилась, сознание пребывало в невесомости, и одна сия фигурка в плаще была опорой, не позволявшей упасть ниц, лицом в струившуюся по земле зловонную чёрную кровь. А плач становился громче и громче, выскабливал душу холодными когтями, пока вселенную окончательно не затянуло мраком. Оставив лишь в каждом сантиметре почти не ощущавшейся плоти по неистово бушевавшему электрическому разряду. Как долго ещё это напряжение не отпускало его? Билось в каждой клеточке тела, вспыхивало искорками на кончиках пальцев, внутри сердца, не давая ему успокоиться. Каждое нервное окончание будто извивалось в истерике, сгорая и поджигая разум хозяина. И сейчас тело словно деревянное, но, тем не менее, живое до боли. До тупой боли, мешавшей мыслям собраться в кучу. Чернота дарила лишь ложное успокоение. Не елейное, не приторное, и даже не горькое. Просто пресное. Но в черноте сей Шун чувствовал себя как в бескрайнем море, поглотившем все мысли, чувства и переживания. Обволакивавший целиком и полностью океан черноты, в котором голова освобождалась ото всех знаний, лёгкая, почти невесомая… почти. Только привязанная верёвкой к шее тяжёлая память тянула ко дну… или к поверхности?.. Что это за воронка со смешавшихся тёмно-синего, зелёного и чёрного цветов? С одной стороны, так страшно в неё падать, а с другой… это необходимо, что ли?.. В центре той воронки, где цвет был чернее чёрного, он увидел маленький ареол, бледный призрачный огонёк. Такой слабый, почти чахлый. Но разряд ударил Шуну в сердце последний раз, и разум будто озарило молнией. Оттолкнув от себя весь мрак, он устремился туда, к самой сердцевине воронки. Ближе и ближе… Повеяло невыносимым холодом, но Шун успел кончиками пальцев коснуться почти исчезнувшего бледного огонька, и в этот момент… такие знакомые миндалевидные глаза вынырнули из мрака. Белые-белые, совершенно бесцветные лишь со слабым намёком на зрачки в виде размытых серых точек. Куросаки остановился, заглянул в эти глаза и…

***

…Почувствовал себя камнем, лежавшим на дне ледяного родника. Конечности совершенно не ощутимы, и Шун мог только лежать, чувствуя, как по телу медленно ползут брошенные тучами тени. Сегодня новолуние и обычная круглолицая бледная гостья не заглядывала в маленькое окошко под крышей. Непроницаемый мрак чем-то напоминал Куросаки могилу. Он еле соображал, отчего именно такая ассоциация. Из-за холода ли ангарных стен, облицованных железом, или же от абсолютной недвижимости и немоты вокруг? Капельки холодного пота застыли у парня на челе, крохотными поблескивавшими меточками показывая, что он ещё жив. Тишина раскололась. Послышалась тихая трель цикады. Забавное дело: умное насекомое затаилось где-то в их ангаре ещё в конце осени и нынче поёт себе каждую ночь, находясь в каком-нибудь уютном местечке, пока серебристый мир улицы мог бы сжечь его морозами. Моргнув, Шун повернул голову в сторону, к другому тихому, слабо колыхавшему стылый воздух источнику звука. Кончик длинных чёрных волос почти соскользнул с его груди, но парень успел легонько поймать его пальцами. Растерев волосы между подушечками, Куросаки с грустью заметил, какими жёсткими и склонными к выпадению стали те в последнее время. Но лежавшую возле него на постели в кромешной темноте девушку это, видимо, совершенно не волновало. Её дыхание было слабым, время от времени от него вздымался лишь отдельный волосок чёлки, но, самое главное, оно было мерным. Улыбка нежно легла на лицо Шуна. На какое-то время он даже забыл за холод, за то, что вынужден спать в верхней одежде, за то, что ночной ветер волком воет за окном — главное, что волны сновидений над головой Юто не бушевали, не пенились, не кипели, а просто тихо плыли. Конечно, вряд ли в водах тех тихих рисовались какие-нибудь образы — скорее, сознательный эфир был тёмен и пуст. «И ладно…» — Шун постарался улыбнуться этой своей мысли и, перевернувшись набок, скользнул указательным пальцем по кончику носика девушки, осторожно обвёл контур приоткрытых губ. Юто дёрнулась сквозь сон и скривила лицо. Проникший в её дыхательные пути воздух отозвался тихим свистом, и, почесав предплечье, девушка отвернулась от Куросаки, перевернувшись на другой бок. Эта маленькая реакция, в принципе, могла показаться парню забавной, если бы… …Если бы так сильно не напомнило реакцию одного призрака с малиновыми глазами, что мог сейчас вполне стоять у кровати и наблюдать за двоицей на ней. Сердце Шуна покрылось льдом в одно мгновение. Он резко сел на постели, да так, что даже немного закружилась голова. Куросаки показалось, будто он вышел из собственного тела. Ставшее невероятно хлипким сознание парило где-то над его головой, размывая все мысли, подобно водяной мельнице. Шун кое-как попытался удержать их, облокотившись о колени и обхватив руками голову, но… стало только хуже. Мысли собрались в голове и принялись лихорадочно скакать в каждом уголке внутреннего видения. Багрово-жёлто-чёрное дневное небо. Удушавший дым. Рёв багрово-рыжего пламени. Разбивавшиеся стёкла. Рушившиеся стены, крыши. Короткие, но от этого не менее яростные, автоматные очереди. Пулевые веера. Крики. Много криков и… большие малиновые глаза, чуть порыжевшие из-за отражавшегося в них огня. Или огонь тот сжигал их обладательницу изнутри? Сердце сжалось до такой степени, будто по-настоящему начало кровоточить, и Шун взмахнул головой, попытавшись отбросить вновь нахлынувшую память во мрак. Хотя и знал: даже сейчас, когда он поднялся с кровати и, покачиваясь, подобно раненному, спустился на первый этаж — она не отпустила его, вцепившись когтями в пульсировавшие от боли виски. Оглядевшись по сторонам, Куросаки подтянул поближе ящик, показавшийся с виду довольно крепким, и сел на него. Над полевой кухней всё ещё витал лёгкий запашок молотых соевых бобов — сегодняшнего ужина. Пару минут тишины и послышался тихий звук зажегшегося огонька. Мрак, делавший пространство аморфным и неосязаемым, отступил, когда огонёк превратился в тихо потрескивавшие и мерно колыхавшиеся язычки мерцающего костра на «очаге». И оно, пространство, уютно сомкнулось вокруг Шуна. Тени суетливо запрыгали по стене напротив, точно стремясь спрятаться от внезапно потревожившего их света. Сидя абсолютно неподвижно, Шун смотрел в огонь и чувствовал, как ранее напоминавшее холодное надгробие тело, — и это при том, что он был в верхней одежде, — начало медленно обволакиваться теплом, почти незаметно размывавшим воздух, куда доставали языки пламени. Рыжие отблески сверкали в золотых глазах. Огонь отбрасывал тени и на лицо, но на них сейчас Куросаки и вовсе не обращал внимания. Он вглядывался в огонь так, будто тот что-то ему рассказывал. Золотые глаза задавали немые вопросы, которые пламя понимало и отвечало на них тихим потрескиванием. Оно убаюкивало, и тепло витало вокруг сердца парня — этот огонь горел не для того, чтобы сжигать. Он горел для того, чтобы светить. Ладонь, подпиравшая подбородок, случайно соскользнула, и рука Шуна нечаянно зацепила один из карманов пальто. Тепло в сердце моментально выстыло. Тело начало каменеть, начиная с кончиков пальцев и заканчивая готовой взорваться головой. Мягкие отблески костра слепили. Уже в полностью ставшее каменным тело ударила молния. Змеистая трещина пронзила тело, и Куросаки просто рассыпался. Абсолютно не ощущавшиеся пальцы проникли в карман и отдёрнулись, как от раскалённой поверхности. Но Шун чувствовал, что не оживёт более, если не достанет это. Сознание заволокло туманом, и все движения казались механическими, но ему НАДО было успокоить пронзавшуюся осколками предчувствия душу. Шун вытащил это нечто из кармана. Минута молчания, но он до сих пор не придумал, какое выражение лица надеть. В конце концов, если что и объединяло его до и после, так это привычка… …всегда носить с собой свою колоду. Постоянно. Разница разве лишь в том, что побуждавшие достать её чувства были диаметрально противоположными. Одно только оставалось неизменным: когда пальцы касались этих потрёпанных временем карт — сердце начинало биться чаще. «Верно. Но как оно потом болело, саднило, кровоточило…» — ядовито прошипело нечто в голове Куросаки. Проклятая чёрная кошка-боль громко зашипела в сердце парня, сжав когтями ноющий орган. Горькая слеза упала на колоду. Ещё. И ещё одна. Из мрака за спиной вынырнула бледная ладонь и легонькими поглаживающими движениями легла Шуну на плечо. — Так ты не спала? — Шун приподнял голову. — Юто? — Просто полудремала, — встряхнув длинными перепутанными волосами, девушка поёжилась и обняла себя за плечи. — Холодно. Хотя… — она бросила взгляд на своего друга. — Знаешь, вполне может быть, что когда кто-то один из нас спит — второй бодрствует. Не знаю почему, но мне просто так кажется. Послышался шум подвинутого ящика, и спустя мгновение Юто уже сидела возле Шуна. Костёр осветил её лицо, сначала выбелив его, подобно снежному покрову, а затем окрасив в болезненно-жёлтый, подчеркнув глубокие синяки под тусклыми, едва ли отражавшими пламя глазами. Куросаки рядом с ней уже устал отбиваться от тяжёлых назойливых дум, всё лезших и лезших ему в голову. Извилистые, чёрные, скользкие, словно пиявки, они впивались в него, и «внутренний» Шун всё больше и больше терял силы, пытаясь отбиться от них. Опять стало слышно передвижение ящика. Юто оказалась ещё ближе. Положив ладонь Шуну на плечо, она вновь начала легонько поглаживать. А Шун сидел, засунув руки в рукава пальто. Поднятый воротник прятал половину лица, но всё равно был виден торчавший красный нос. Огонь тихо потрескивал, то смыкая пространство вокруг двоицы, то расширяя его. — Слушай… Юто, — еле слыша собственный голос, молвил Шун. — Тебе часто снятся твои?.. — Нет. Словно зажжённая стрела попала Куросаки в затылок, и он поднял взгляд на девушку. Та молча сидела и с лицом покойницы смотрела на нервно извивавшийся огонь. Пламя стало потрескивать с ещё большим шумом, и в звуке этом Юто почти не слышала собственного сердцебиения. Так, лишь пульс время от времени больно колол виски. — Нет, — приоткрылись её губы. — Я никогда не вижу во снах своих… родителей. Юто опустила голову, занавесившись волосами. Пробыв вот так некоторое время, она вдруг резко встряхнула головой и отвернулась в сторону. — Знаешь, на самом деле… — в хриплом голосе послышалась плохо скрываемая дрожь. — Я почти не могу вспомнить, как они выглядели. Помню только, что цвет волос у меня мамин, а форма и оттенок глаз папины… наверное. Огонь продолжал отбрасывать рваные тени на стену холодного и унылого ангара. — Как там поживают Акасака и Юкинэ-сэмпай? — тихо проговорила Юто, обратив взгляд к пламени. — Прошло два месяца с тех пор, как они уехали на Кюсю. Добрались ли они успешно? Как устроились? Этот вопросы волновали девушку все прошедшие два месяца. В тот день, когда они навестили Юкинэ-сэмпай, женщина и поведала Юто со слезами на глазах, что они покидают родной город. Покидают и отправляются на постоянное место жительства на один из южных японских островов, которые война почти не зацепила. — Надеюсь, у них всё в порядке. Ветер пробрался в ангар и взъерошил огонь сильнее. — А стоило им это делать? — отозвался Шун. Юто подняла на него округленные глаза. — Уезжать отсюда? — ответил он, скрестив их взгляды. Пламя беспокойно замаячило из стороны в сторону. — Они отправились в один из городов на побережье, Саганосеки, если не ошибаюсь? Но зачем? Почему не остались здесь? Тут все свои. Помогли бы, чем смогли. А они уехали. Туда, где, по сути, они никому не нужны. Просто очередные беженцы с севера, которых надо кормить, жильё, работу найти. Устроить в школы, и так забитые до отказа из-за переселенцев плюс местных, детей. Нет, Юто, не пойми меня не правильно. Я всегда уважал и уважаю Акасаку-сэмпая. Решение за ним, но не слишком ли оно безрассудно? В конце концов, — я это уже сказал, — здесь все свои, а они просто взяли и обрубили эти связи ради чего-то совершенно неопределённого. Огонь немного успокоился. — Знаешь, — заговорила Юто. — Это причина, по которой ты ещё здесь. Привязанность к родине, да? Не стоит так об Акасаке-сэмпае. Он тоже любит этот город, и ты это прекрасно знаешь. Но… Огненные языки вздёрнулись вверх, треск усилился. — …кое-что изменилось. И это… — Юто постаралась улыбнуться, но получилось лишь механическое поднятие уголков губ, — …его давняя мечта, от которой он не отказался даже при таких обстоятельствах, как нынешние. Ты ведь знаешь его много лет и должен понимать это. Верно? На мгновение Шуну показалось, что его сердце превратилось в камень и рухнуло вниз, в чрево. — …Сэмпай всегда мечтал… о большой и счастливой семье, — едва смог проговорить он из-за горла, будто сдавленного грузными цепями. — И он её имеет, так? У него большая семья — теперь уже четверо детей, но… счастливая ли она? Здесь, где от их прежних жизней остались одни обломки да вечно серое небо над головами? Где почва, пропиталась пеплом? Где гарантия существует лишь на сегодняшний день? Я знаю, что ты сейчас хочешь сказать Шун, — девушка посмотрела на него порыжевшими от отражавшегося пламени глазами. — «Свои» помогут. Но ты кое-что не учёл. Они будут помогать только до той поры, пока им самим хватает ресурсов. Жизнь в этом городе сейчас шаткая, как маятник: да, у Акасаки-сэмпая был свой участок на общественном огороде, но, насколько я помню, в этом году из-за вредителей и холодной зимы урожай выдался не достаточно хорошим. Помимо этого, сэмпай постоянно рисковал на стройках. Сейчас пытаются возобновить электричество, верно? Акасака-сэмпай электрик по специальности, а в нынешней разрухе восстановление линий и подачи слишком рискованно… что будет, если вдруг что-то случится? Что будет с Юкинэ-сэмпай и детьми? Думаешь, кто-то возьмёт на себя груз заботы о них, когда у них самих хватает проблем? Да ладно? На сей раз сердце Куросаки словно превратилось в карликовую звезду и взорвалось. Он вскочил на ноги. — Вот в этом-то и дело! — закричал он. — А в Саганосеки, что, по-другому?! А там они кому-то больше нужны?! Кому нужны эти чужие люди с наверняка расшатанной войной психикой?! Ещё и заботься о них, выделяй на них деньги, занимайся их трудоустройством, устраивай детей… — Ты сам ответил на свой вопрос, Шун, — закрыла глаза Юто, оставаясь неподвижной, подобно скале. — По правде говоря, ты почти повторил своими словами слова Юкинэ-сэмпай. На самом деле, она разрывалась между выбором: остаться или покинуть этот город навсегда. Но знаешь, нам этого не понять. Совершенно. Просто потому, что ни у кого из нас… Огонь вновь взметнулся вверх. — …нет детей. Шун застыл на месте, будто вмиг лишился души. В золотых глазах отражалась Юто, в аспидных глазах коей он видел себя: такого маленького и, пожалуй, ничтожного. — Юкинэ-сэмпай… — прошептала Юто, потупив голову. — В тот день, она рыдала на моём плече о том, что она не мать, а демон. Что своей привязанностью к этому городу, она лишала своих детей нормального детства. Где они бы могли ходить в садик, в школу — просто-напросто жить под солнцем. Ты же видел Ичиро? Как ты думаешь, от чего у мальчика развился энурез? Почему он агрессивен? Почему так ненавидит собственных таких беззаботных брата и сестру? Не потому ли… что ему тяжело?.. Что пепельное небо давит на него? Что он не может жить, учиться как все дети, не знавшие бед войны, не может улыбаться солнцу, не может просто… забыть обо всём?.. Ветер ударился о закрытые врата ангара. Раскат железа пошёл эхом по всему помещению. — Память, Шун, она как огонь, — Юто вновь вгляделась в пламя костра. — Что бы ты ни делал — ты будешь в нём гореть до тех пор, пока время не загасит его вместе с твоей жизнью. Поэтому, если уж попадается возможность не подкидывать в него дров, то разве грех не воспользоваться ею? — Юто… — Куросаки замер. Мысли бурлили в его голове потоками, но горло словно окончательно оплело цепями, не позволявшими наметившимся словам покинуть его. Эта девушка сидела перед ним ровно, точно струна. Её было бы не отличить от статуи, не вздымайся грудь в прерывистом дыхании и не отсвечивай глаза рыжим. Шун созерцал её неизвестно, сколько ударов собственного сердца, гулким эхом раздававшимися в груди. Он смотрел на её глаза, серые, пустые, бездонные, и понимал… Пред ним вновь «железная» дева. — Ты… — Просто не осуждай сэмпая, ладно? — надавив голосом на «просто», но всё же ровным тоном сказала Юто. — Тем более если он твой друг. Огонь затих и продолжал мерно потрескивать. — И я тоже скучаю по Юкинэ-сэмпай, — тихо добавила девушка. Шун ничего не ответил. Он сел на место, но не стал пока дальше смотреть на огонь. Со всех сторон его окатило желание придвинуться поближе к этой ссутулившейся чернявой девушке с печальными аспидными глазами и хотя бы приобнять её за плечо. Желаемое было достигнуто немедленно. Он прислонил Юто поближе к сердцу. Глаза девушки всё ещё покрывала железная корка, но Куросаки не смог не усмехнуться еле заметно, когда бледная рука её легко, точно прикосновением бабочки, коснулась его груди. И тогда, поглаживая Юто по волосам, он снова вернулся вниманием к огню. На этот раз ему действительно привиделись светлые добрые духи, что любят веселить людей, некогда проводивших целые часы, собравшись у костра коротать длинные, кажущиеся вечными зимние вечера. Об этом ему когда-то взахлёб рассказывала она, округлив глаза и забавно надувая губы. Он вспомнил, как когда-то смеялся над этим и трепал ей макушку, объясняя, что это всего лишь сказка, а она, надувшись, точь-в-точь как хомяк, принималась доказывать, что это правда. И ему ничего не оставалось кроме как безнадёжно вздохнуть и почесать затылок: как-никак бесполезно было убедить такую сказочницу в обратном. Да и разве можно было о чём-то спорить с теми наполнявшимися слезами малиновыми глазами? Ну вот. Опять он вспомнил за малиновые глаза. В который раз. Почему именно эта черта его сестры была такой яркой? Почему остальной образ понемногу начало размывать время-вода? Мысли прервались звуками ударяющихся о стальной пол когтей. Болезненно-желтоватый свет огня пролился на Тому. Радостно виляя хвостом, серый пёс подошёл ещё ближе и положил мокрую после миски с водой морду на колено Куросаки. Хлопнув глазами, он вдруг фыркнул прям как замученный человек. Шун улыбнулся и потрепал того по загривку. Ещё одно воспоминание, оставленное Акасакой-сэмпаем. Перед глазами Шуна ожила картина прошлого, как три года назад они нашли этого щенка, судя по всему, выброшенного кем-то на улицу из-за обтягивающей нужды кормить того. Акасака взял тогда собаку к себе охранять хозяйство, да и в надежде, что Ичиро хотя бы улыбнётся новому другу. Мальчик не улыбнулся, но его безразличное отношение к питомцу будет совсем другой историей. А пока самое важное то, что из-за невозможности взять животное с собой, сэмпай доверил его своему другу. И друг заботится о нём как может. Мысль об этом стёрла Шуну улыбку с лица и отдёрнула ладонь от макушки собаки. Питомцы. Напоминание стрельнуло ему в голову огнём. При разговоре с Юто он спрятал свою колоду обратно в карман. Сейчас же он снова достал её. И новая волна острой боли ударила его, накрыла с головой. — Юто… — еле шевелящимися губами вымолвил Шун. Девушка, устало положившая голову ему на плечо, приоткрыла глаза. — Помнишь, как в ту ночь в сентябре, когда ты вернулась поздно с дежурства… я ещё отвесил тебе пощёчину за это… А позже ты хотела залезть в постель с мокрой головой. Когда я высказал своё «фе» по этому поводу, ты ответила как-то так: «Эта ситуация могла бы стать отличным поводом для дуэли». И знаешь… ты ведь сказала об этом не просто так? Улыбка, вспыхнувшая на лице Куросаки в унисон с пламенем, заставила Юто замереть, для того, чтобы спустя мгновение, убрать голову с его плеча. Парню же трудно стало не улыбнуться вновь, когда он снова увидел своё отражение в этих больших аспидных глазах: на этот раз он видел в них человека, прекрасно знающего, что он хочет сказать. — Ты никогда не говоришь ничего просто так, правда? — он смотрел ей в глаза. — И тогда тоже. Ты хотела узнать, каково моё отношение к дуэлям теперь? Юто ничего не ответила. Она всего лишь опустила голову и отвела взгляд в сторону, но Шун успел поймать пальцами её подбородок и заставить девушку опять посмотреть на него. — Ничего такого в этом нет, — он постарался улыбнуться настолько мягко, насколько мог, но проклятые кошки вновь зашипели и принялись царапать его сердце осознанием того, что колода сейчас находилась в пределах видимости. Это после долгих месяцев ношения в кармане. — Я скажу тебе. Шун отпустил подбородок Юто и взял свою колоду. В следующий же миг он почувствовал, как такая вроде бы маленькая и неприметная вещица почти раскалилась до бела и прожгла ему руку. Но он продолжал держать, просто по-надёжней сжав её в пальцах. — До тех пор… — начал он. — До тех пор, пока наш город… Хартленд… некогда святилище почти беззаботной и весёлой жизни оставался таковым — я любил дуэли. Я идиот. Знаю. Я ничтожество. Но я это скажу. Я любил дуэли и после. Вот такой вот моральный урод, правда? — он горько улыбнулся. — Не сразу до меня дошло — время безобидных дуэлей и товарищей-дуэлистов кончилось. Первые секунды, минуты, часы — я и вовсе не хотел в это верить. Реальность вспышкой прорезала мне разум, когда отец залепил мне звонкую пощёчину и плюнул в лицо с одним лишь словом «Идиотина!». А что я? Я трясся, как щенок. Как жалкая шавка в лице ученика старшей школы… хотя какой школы, если буквально в один прекрасный июньский день я стал солдатом. В войне, прецедента коей, пожалуй, трудно было отыскать. Ещё бы: все и каждый, кто имел дуэльный диск, становился солдатом. Каждый, у кого водилась колода с картами — имел оружие. Представляешь, оружие?!.. Лицо Шуна исказила расслабленная усмешка — настолько безумная, что память Юто также вспыхнула ярким огнём. Тени прошлого набросились на несчастное хлипкое сознание девушки. Разум вмиг затянулся дымовой удушливой поволокой. Хартленд пылал. Сначала монстры, а потом и их хозяева, буквально появившиеся из ниоткуда, резали и жгли всё на своём пути. Не было и дня, чтобы какая-нибудь улица не оказывалась завалена телами. Так было в самом начале, когда дни казались длинными годами, а каждая минута растягивалась в вечность, когда сидишь в убежище, куда воистину чудом сумел добраться, и чувствуешь неконтролируемую дрожь, противный, скользкий, высасывавший душу холод, будто тебя бросили в чан с тысячей слизней. И кто бы тогда мог подумать, что первопричиной сего ада будут некогда товарищи по игре, приверженцы типа вызова Фьюжен? Что могло перекосить внезапно их, по сути, друзей, заставив их пойти против пользователей Эксиза, коими и были жители Хартленда? Дикий безумный хохот летел над их головами, пока чудища раздирали соперников на кусочки, превращая тела их в обыкновенную жижу, источавшей настолько мерзкий ядовитый трупный смрад, что сколько Юто не прятала лицо за маской, пытаясь защитить дыхательные пути — он всё равно словно проникал в каждую её клеточку, нагоняя на глаза слёзы. И всё это от детской карточной игры. — …наши дуэльные диски словно приросли к рукам, стали их неотъемлемой частью, подобно дополнительным костям, — будто из-за толщи воды долетал до Юто голос Шуна. — Сколько раз видел я, как наши дуэлисты-эксизовцы даже после кончины продолжали сжимать заляпанные кровью карты, а фьюженики ломали покойникам пальцы, дабы выдрать их и бросить в костры. И знаешь, Юто, я… — ставший жутко расплывчатым мир перед глазами Юто на мгновение обрёл относительную чёткость, когда Шун коротко хохотнул. Девушку словно окатило ледяной водой от этого смешка, — …а я ведь продолжал любить эти сраные дуэли. Эту грёбаную колоду, — взвешивающим движением приподнял её Шун, гипнотизируя её полубезумным взглядом. — Пока она у меня была, я знал, что у меня есть шанс остаться в живых. Увидеть закат… пусть и отражённый в луже чьей-то крови. Пока у меня были мои карты, я мог заставить любого, ржавшего, как ненормальная гиена, фьюженика кричать, пока голос не раздерёт противный булькающий звук… чтобы не хер приветствовать своих соперников «Привет. Хочешь поиграть со мной?», прежде чем связать дуэльные диски, не давая возможности сбежать. Моя колода давала мне возможность выжить — самую ценную из всех возможностей. Я был счастлив. Правда счастлив. Юто беспокойно засовалась на месте, словно сидела на кусках стекла. Тысячи сожалений одновременно атаковали её разум, пройдясь через него миллионами игл. Ну зачем она вообще подняла эту тему? Особенно прекрасно понимая самой, какой болезненной точкой для них она стала. — …а Рури говорила когда-то, что в междуэльное время существа с карт, обычно сражающиеся друг против друга, сидят себе и гоняют чаи в цветущих садах, где порхают бабочки и небо всегда улыбается радугой. Хех. Знаешь, а они с мамой в первые же дни этого ада сожгли свои колоды, моля всех ками и мифических существ, которых знали, дабы прекратился тот ужас. Дабы всё это оказалось просто дурным сном. Чтобы все проснулись в своих тёплых постелях и были счастливы в новом дне. Горькие слёзы, невыносимо обжигавшие сердце изнутри, упали на колоду в руке Шуна. Парень почти по-настоящему мог слышать, как взвыли монстры, дробя его кости своим рёвом, но это не остановило его от того, чтобы занести кожаный футляр над огнём. Почти не уловимым движением большого пальца липучка была сдёрнута. Багряно-рыжий огонь горячим воздухом вокруг обвил руку Куросаки, будто спрашивая «Ты точно хочешь это сделать?». Кивнув пустоте, Шун повернул руку. Rise Falcon, Blaze Falcon, Revolution Falcon, остальные монстры, многочисленные карты-ловушки и магии — все они одна за другой падали в огонь. Пламя встречало их широко распахнутыми объятиями обжигавших языков. Оказываясь в самом центре адски рокочущего костра, начиная с уголков, кусочки картона с яркими изображениями плавились, тлели, уходили в небытие, унося вместе с копотью прошлое и сущность дуэлиста от Куросаки Шуна. Когда последняя карта неумолимо выскользнула из футляра, последний отправился вслед за ней. Последний раз вспыхнув, огонь окончательно пожрал колоду отныне навсегда бывшего дуэлиста. — Ничего не говори, — тихо промолвил Шун сидевшей рядом девушке, глядя на неё воистину стеклянным взглядом. — Так надо. Хэртлэнда больше не существует. Есть руины, есть гиблое место, которое надо поднимать. А это… — он посмотрел на огонь. — Возможно, в другой жизни, без единого прежнего воспоминания, я смог бы взять их в руки вновь. А сейчас… Он замолчал и опустил голову, упёршись бессмысленным взглядом в пол, будто тот мог сказать ему что-то дельное. Юто молча посмотрела на огонь. Сердце её сжимала пламенная рука, обжигающие пальцы коего посылали болезненные импульсы в каждый нерв. Что она могла сказать? Она понимала всё. Более чем. Она ведь тоже скормила свою сущность дуэлиста огню. Её колоду пламя поглотило ещё два года назад. Кажется. Шун сидел, словно лишённый души. Что было почти правдой: как-никак в Хэртлэнде любовь к дуэлям проповедовалась как один из постулатов, следуя которым, ты мог чувствовать себя счастливым. Любовь эта впитывалась в каждого, подобно материнскому молоку. И каково же могло быть этим, искренне любившим дуэли людям, когда они в дуэлях, будто на огромной скорости, потеряв управление, врезались в шипы, лишавшие их жизней. Так ничего и не говоря, Юто придвинулась поближе к Шуну. Сейчас она могла только обнять его и прижать к себе так, как это обычно делают матери. Боль в голове глушила её белым шумом. Девушка сильнее зажмурила глаза, как будто бы эта ничтожная преграда в виде её век могла хоть немного оградить её от разрушенного мира за пределами этого ангара, и не торопясь поглаживала своего друга по волосам. Огонь продолжал тихо потрескивать, будто насмехаясь над ними своим спокойствием. Песнопения цикады слыхать не было. [1] Сямисэн — традиционный струнный музыкальный инструмент в Японии. [2] страна Ёми — так японцы называют свой загробный мир. [3] Юки-онна «Снежная женщина» — персонаж японского фольклора. Дух зимы, повелительница снежинок.