Глава четвёртая
3 февраля 2015 г., 13:19
Человечество находится на распутье: одна дорога ведёт к отчаянию и полнейшей безнадёжности, другая — к самоуничтожению. Будем надеяться, что мы инстинктивно выбираем правильный путь. Вуди Аллен.
Небо раннего утра, по обычаю, бросало на землю полумрак. Она, измученная и серая, столь далёкая от неба, что никакой небоскрёб не дотянулся бы, дышала предрассветным ветерком. От висящей над ней тишины-тумана можно было отрезать кусочки. Лишь кое-где, в деревьях, которые едва ли можно назвать живыми, в иссушенных, кореженных, почерневших ветвях, под сонливо-вялый шёпот ветра, слышалось покалывание жизни. Зачатки листьев набухали в бледных почках, жадно поглощая те жалкие соки, живицу, смешанную с пеплом. Год за годом пепел обременял унизанный трещинами лик земли из самых её недр, и даже некогда самые зелёные уголки города красили взор блеклым рваным кружевом листвы лишь весной. К лету же природа полностью умирала, и не существовало границы между самым зелёным сезоном и осенью. Колючий ветер, завывая, будто плача, вскоре вновь закружит рано пожухлую листву в посмертном вальсе. Но пока что затянутый в коматозную тишину город мог вздохнуть с облегчением: по крайней мере, обескровленная весна чахлыми руками сумела оттолкнуть неприступную суровую зиму с престола бытия немного раньше положенного срока. Холодное дыхание нового дня, часа пятого утра, проникало в каждый барак, подвал, убежище — в любое место, где были, — даже не жили, — люди. Хотя им и не нужно было лишнее напоминание о пробуждении — их сердечные ритмы как-то сами приспособились поднимать своих хозяев. Без каких-либо будильников. Одна мысль о том, что вновь пришла пора трудиться, дабы заработать себе хоть кроху хлеба и воздвигнуть новую стену для будущего дома, пробуждала не хуже ведра ледяной воды. Расчёска остановилась в движении, когда Шун замер с длинной чёрной прядью в ладони. Нет. Ему определённо не нравилось это зеркало в раме из орешника, которое Юто приобрела месяц назад взамен на литровую банку засоленных огурцов. Почему так дёшево? Ну разве может зеркало с треснутым стеклом стоить больше? Шун знал, что смотреть в разбитые стёкла дурная примета, но, сколько бы он не всматривался в искажённое отражение Юто, на её пустой, почти отсутствующий взгляд — он не мог увидеть там и тени суеверия. Изо всех сил постаравшись сдержать тяжёлый вздох, Куросаки обратился вниманием, достойным ремонтника карманных часов, к своим действиям. Сегодня Юто позволила ему причесать ей волосы. Обычно ритуал сей исполняет она сама, но сегодня, когда Шун предложил ей помощь, отказа не было. Длинные пальцы, покрывшиеся мозолями после битв, старались как можно более бережно перебирать длинные пряди — как-никак, но руки эти давно отвыкли от контактов с девичьими волосами. Не то, что когда-то… Тупая, ноющая боль стальной хваткой сжимала сердце Куросаки. Он не мог отвести окаменелый взгляд от прядей, по которым мерно, точно корабль на волнах, скользила расчёска. Больно механическими ощущались и движения ладоней, подхватывавших выскальзывавшие посеченные ломкие пряди, и само орудование расчёской. Всё из-за этих волос. Глаза его давно уже привыкли, что они, густые и длинные, волосок за волоском, будто и впрямь день за днём, покрывались проседью. Однако всё же он живился ласковым теплом надежды, что на этом процесс остановится… но нет. Подобно свежему снегу, чистому, судьба коего неумолимо омрачиться мерзкой грязью, эту давным-давно безупречно чёрную, пусть и с серебристыми прожилками, копну осквернила первая белесая прядь. Настоящая седая прядь. У девушки, которой ещё нет даже двадцати. Удушливый кашель вырвал Шуна из трясины почти бессознания. Обеспокоенный взгляд тусклых золотых глаз приковался к жёлтому, так напоминавшему старую бумагу, лицу. Поёжившись и скривившись, будто на язык попало что-то невыносимо кислое, Юто сделала ладонью жест «стоп». — Спасибо, — прохрипела она, почесав колено, и помахала рукой, дабы он дал ей расчёску. — Дальше я сама. Получив её из рук ничего не сказавшего Куросаки, девушка перебросила волосы вперёд и сама принялась приводить их в порядок. Шун застыл, гипнотизируя взглядом её затылок. Прикрывшая глаза Юто на несколько секунд пожертвовала гордой осанкой, дабы дотянуться рукой до спины и почесать её. Вновь выпрямившись, как струна, девушка ещё несколько раз провела расчёской по волосам и отложила её на покосившийся столик рядом. Приступив, наконец, к самому ритуалу заплетания косы, Юто вдруг замерла. Почувствовав на себе взгляд Шуна, она открыла глаза и, заметив его выражение лица в зеркале, еле заметно нахмурилась. — Что такое? — сипло спросила она, почёсывая плечо. Внутри всё сжалось, пусть Куросаки и привык к её хриплому голосу. В принципе, тот всегда был у неё хронически простуженным, но эта зима затянула девушке горло окончательно: ангина крепко подожгла голосовые связки, от чего не знай Шун наверняка, кто говорит, то наверняка принял бы окликнувшего его за мужчину. На всех уровнях восприятия чувств Шун ощущал, что с этой девушкой не всё в порядке. Это чувство расползалось по его коже подобно мази. — Может, не стоит тебе сегодня идти? — отражение Шуна в зеркале тяжело вздохнуло и отвело взгляд в сторону. — Хм? С чего бы? — пальцы Юто ловко сделали уже несколько завитков. — Выглядишь как-то не очень хорошо, — Куросаки ясно намекнул на жёлтый оттенок её кожи и, когда девушка потянулась пальцами к области у ключиц, взглянул на неё: — И скребёшься всё время. Юто почти не слышала его, отдавшись приятному ощущению лёгкого облегчения от почёсывания очередного жутко зудящего места под плотной тканью водолазки. Но размытый беспокойством голос Шуна, словно иголка в висок, вытолкнул её в реальность: — Тебя что-то беспокоит? Подсознательная проекция её внутреннего «я» встрепенулась. Ей показалось, что эти самые слова вынырнули откуда-то из окружавшей её тьмы и нежными тёплыми ладонями укрыли ей плечи шалью заботы с вплетёнными искорками искреннего волнения, в то же время твёрдо и надёжно держа в объятиях. Юто в подсознании солнечно улыбнулась и накрыла эти руки своими. Юто в реальности оставила на лице непроницаемую железную маску. — Ничего меня не беспокоит, — пальцы резвее создавали завитки. — Совершенно, — вновь подняв взгляд на отражение Шуна, девушка почувствовала укол в сердце при виде парня, не отрывавшего от неё глаз: — Абсолютно. Она больше не смотрела на него, предпочёв отдать больше внимания наметившемуся слою пыли на поверхности столика. Шун застыл посреди комнаты, не в силах подобрать подходящие в данной ситуации слова: горло предательски заросло слизью. Выступивший на коже пот неприятно прилепил кончики волос к занемевшей шее. В помещении царила лёгкая прохлада, но Шун чувствовал, что задыхается. Золотые глаза судорожно метнулись от одного угла к другому, от одной стены к иной, пытаясь зацепиться взглядом хотя бы за что-то. За что-либо, лишь бы не за девушку, заканчивавшую заплетать косу, отделяя кончики волос от завитков облезшей старой резинкой. И, к счастью, блуждавший взгляд Куросаки таки сумел ухватиться за два старых ранца, принадлежавших ему и Юто, лежавших на тахте в струившихся из окошка под крышей полосах рассветного света. Обернувшись спиной к Юто, на задеревенелых ногах Шун зашагал к постели, стараясь не отрывать глаз от плясавших в лучах пылинок. С каким же трудом ему это давалось: шорох одежды давал понять, что девушка опять скребётся. Не понятно из-за чего. Табурет скрипнул, дав понять, что Юто поднялась, а отдалявшийся стук каблуков ботинок, что она вышла из помещения. Со сжатым в комок сердцем и затуманенными мыслями Куросаки начал проверять всё ли нужное собрано. Руки беспорядочно шарили по всем карманам, но внимания упакованному там было фактически ноль, пока глаза не наткнулись на кое-что. Пластиковая бутылка в рюкзаке Юто. Полностью наполненная водой, но… Какой, чёрт побери! В желании подтвердить, — или, даже больше, опровергнуть, — свои подозрения, Шун вынул бутылку и приподнял её на уровень глаз. Солнечные лучи обвили пластиковый сосуд, являя парню то, что заставило его поморщиться, будто на язык попало нечто на редкость мерзкое. Доля правды в этом была: бутылка была наполнена мутной водой. Шун встряхнул её, и бурая муть взметнулась со дна, закружилась подобно миниатюрному песчаному вихрю. И пусть даже крышка плотно закручена, Куросаки почти по-настоящему мог уловить забивающий нос противный смрад зыбкого содержимого, понемногу оседавшего на пластиковых стенках. — Чёрт тебя подери!.. — почти по слогам произнёс Шун, едва ли контролируя естественное желание немедленно опустошить желудок при мысли, что эта мерзкая жижа может туда попасть. — Что это за экскременты?! Ответ ему был тишиной. Или, скорее, молчанием. — Юто! — всё ещё чувствуя разрывавшую живот боль, крикнул Куросаки. Он обернулся. Девушка стояла в дверях в рассветных сумерках. Обеспокоенные золотые глаза встретились с ничего не выражавшими аспидными. На секунду Шуну показалось, будто они смотрят в никуда, но он мысленно встряхнул головой, выкидывая эту мысль прочь. — Ты серьёзно? — тёмные брови насупились, сминая чело глубокой морщиной, придавшей лицу ещё эдак лет семь. — Что за херня? — взвешивающим движением Шун приподнял бутылку. Он посмотрел прямо на Юто, и что-то ожгло его изнутри. В полумраке слишком ярко было видно её лицо почти покойницы: желтоватое, с чёрными провалами глазниц. Шун вздрогнул: странный ледяной холодок пронёсся мимо его лица, стрелой попал прямо в сердце. — Взбрендила что ли?! Пить эту отраву?! — громогласный рык, и бутылка оказалась сжата в стальной хватке, прежде чем с отвращением была отброшена на кровать. — Юто, ты вообще нормальная?! Он выжидающе прожигал её взглядом. Его глаза пытались заглянуть дальше её физической оболочки, проникнуть в сердце в попытках понять, отчего эта вроде бы далеко не глупая девушка, некогда даже имевшая под командованием небольшой отряд эксизовцев и слагавшая тактики передвижения и защиты в оккупированном Хэртлэнде с лёгкостью, с коей обычно играют в морской бой, сейчас вела себя словно несмышленое дитё, просто не знающее, что можно совать в рот, а что нет. Спустя примерно двадцать секунд, отсчитанных его сердцебиением, губы Юто раскрылись. — Водоснабжение в городе очень нестабильно. И ты это прекрасно знаешь, Шун. Нечто, со скоростью света зародившееся где-то возле сердца Куросаки и подведшее температуру крови до запредельной, чуть не разорвало парня. Нет. У разболевшейся до жути голове никак не укладывалось. И. Это. Сказала. Юто?! Та Юто, которую он всегда знал. Но сколько он не всматривался в неё, еле удерживая готовящийся внутри взрыв, он видел лишь ту самую железную маску, пресекающую все попытки понять её хозяйку. Громко выругавшись, Шун цыкнул и резко развернулся к тахте. Схватив свой рюкзак, он дёрнул молнию так, что чуть не сломал замок. Даже не до конца осознавая, что ему надо, он почти вывернул несчастную сумку наизнанку, пока из её дна, точнее из-под порванной подкладки не выудил ещё одну бутылку с водой. Взяв её и изогнув бровь, Шун метнул критический взгляд сначала на неё, а затем на другую, валявшуюся на одеяле. Содержимое одной, не сказать, что идеально чистое из-за лёгкой мути, и другой, по цвету напоминавшее типичное содержимое канализации — невооружённым взглядом было понятно, что предпочтительней. Кивнув, Шун опять повернулся к постели. Взяв на этот раз рюкзак Юто, он, ничего не говоря, положил туда свою бутылку. Аккуратно застегнув молнию, он, подбоченившись, посмотрел на девушку. — Так-то, — сказал он. — А это, — поднял её бутылку, — пойдёт в помойное ведро. Юто отвернула лицо и вздохнула. Ну разве что-то можно было поделать? Проблема централизованного обеспечения города водой начала решаться лишь относительно недавно. Гуманитарная катастрофа, долго и накрепко подорвавшая нормальную жизнь Хэртлэнда, особенно остро чувствовалась, когда дело доходило до невозможности достать нормальную питьевую воду. Конечно, сейчас относительно каждый район, улица и объект снабжены водой благодаря наспех созданным колодцам шахтного образца, пусть качество воды в них и оставляет желать лучшего, но всё равно это кажется благодатью в сравнении со временем, когда её не было совсем в виду почти полностью уничтоженных водопроводных сетей. — Я беру воду в районе Реицу, — уже слегка успокоившись, Шун накинул на плечи свой рюкзак. — А ты где? — Сентако, — ответила девушка, по-прежнему отказываясь смотреть ему в глаза. — Сентако?! — не успев сделать и шага, Куросаки дёрнулся всем телом. — Юто! Там же состояние колодцев близкое к аварийному! Забыла недавний сдвиг почвы?! Теперь парень более не поражался состоянию содержимого в бутылке Юто: если уж та вода действительно была из колодцев в Сентако — нечего удивляться такой загрязнённости. Шун вздохнул и посмотрел на Юто. Не похоже, что девушку этот факт сильно волновал. В очередной раз почесав предплечье, она с совершенно непроницаемым лицом взглянула на Куросаки. — Не важно, — будто драгоценная жемчужина сорвалась с приоткрывшихся губ. «Жемчужина», точно свинцовый шарик, грохнулась на хлипкое блюдце Шуна, названое «понимание того, о чём говорит Юто». Тело парня словно окатило ледяной водой с огромного чана. В висках невыносимо закололо, но эта девица с какими-то почти стеклянными глазами, будто совсем и не замечая начавшийся Ледниковый период в каждой клеточке тела своего оцепеневшего друга, просто тихо прошагала через помещение к тахте, совершенно на него не глядя, будто плясавшие в лучиках рассветного солнца пылинки волновали её куда больше. Юто проскользнула возле Шуна, словно тень, и тот вздрогнул, ощутив на коже лёгкое дуновение морозного ветерка. Всё так же не удостаивая его вниманием, девушка взяла свой рюкзак и закинула его на плечи. Повернувшись к выходу, она той же медленной походкой «уплыла» от Куросаки. — Увидимся, — только и кинула, не оборачиваясь, она у порога. Солнечный луч скользнул по тёмным волосам, и в промелькнувшей, прежде чем исчезнуть, длинной косе блеснула та самая первая седая прядь. Ледяная корка, почти полностью покрывшая мозг Шуна лопнула. Запредельный холод, сковывавший тело, сменился на жар: парня словно с ног до головы облило лавой. Безумная горячка струилась по коже, но Шун не отрывал окаменевшего взгляда от той точки, где в последний раз мелькнули волосы Юто. Что годам к двадцати пяти наверняка поседеют полностью, как подумалось ему, и мысль эта проползла по его спине противнейшими невидимыми слизнями. Вспыхнувшие неспокойным огнём золотые глаза судорожным взглядом метнулись по комнате, и хозяина их словно огнём ожгло, когда они наткнулись на то самое треснувшее зеркало в раме из орешника. То самое зеркало, беспощадно отражавшее, как Юто менялась с каждой секундой. Оно проклятое, пронеслось в голове Куросаки разрядом электричества, каждый день будет насмешливо показывать, как та седая прядь будет становиться все толще и толще, а запорошенное стекло, перекошенное бороздами трещин, так точно отражавшими и внутреннее состояние Юто, будет являть Шуну его самого, почти того же, что и годы назад, просто слегка побледневшего, со стоящими торчком волосами, лишь слегка тронутыми сединой, и тусклыми золотыми глазами, морщин вокруг коих больше, чем было бы нормально для его двадцати трёх лет. Сердце заколотилось, как бешенное. В глубине золотых глаз скользнуло отчаяние от осознания собственного бессилия. До боли стиснув зубы, Шун пожалел, что табурет был от него довольно далеко, и он не мог запустить им в то проклятое зеркало, слишком нещадно отражавшее реальность. Ту самую, изо дня день сжигавшую душу в пламени ярости, которое способна была затушить лишь она. Девушка с постепенно седевшими волосами. Та, чью руку он хотел бы сжимать всю жизнь. Та, на чьём лице он нынче больше всего хотел видеть улыбку. Юто. Его «железная», призрачная Юто. Но она же была и той — увы, Шун пока лишь смутно догадывался об этом, — медленно умиравшей у него на глазах.***
Он медленно брёл по городу, уподобляясь некому мистическому бестелесному существу. Сказать «призрак» было бы очень даже уместно — ведь всё, что окружало его на каждом шагу, было призраками, осколками его прошлого, которым судилось резать его рассудок и чувства до последнего его вздоха. Кусочек за кусочком, поворот за поворотом, яркая мозаика собиралась в голове Шуна, являя ему терзавшие сердце картины его былых дней. Тех самых, когда в азах его мироздания вовсе и не было морей крови, непрекращавшихся потерь и постоянных лишений. Не было понятия «война». Был лишь бесконечный смех и океаны улыбок, омывавшие его сущность светом. Он ступал мерно, тем самым шагом, что обычно именуют «поступью судьбы». Он шёл, а воспоминания вырастали перед глазами, болезненными откликами кромсая сердце. Набережная. Шун прекрасно помнил это место. Перед глазами оживала связанная с ним память: серый, точно пепельный, песок, вылизываемый мутными безжизненными водами моря превращался в белый и пушистый, словно снежное покрывало посреди лета, синее-синее, блестевшее на солнце миллионами искр море радостно плескалось о берег под вопли высоко паривших в безоблачных небесах чаек. На побережье этом солнечном виднелись две фигуры: взрослый мужчина и мальчик лет где-то около девяти. Мужчина безмятёжно улыбался, небрежно подперев бок рукой с дуэльным диском и, словно веером, лениво помахивая пятью картами в другой. Мальчик с золотыми глазами, его соперник, стискивал зубы на единственную низкоуровневую карту в руке и совершенно не радовавшую отметку жизней, равную ста очкам. Но и те исчезли довольно быстро, когда под оглушавший смех соперника и атаку Короля Троллей мальчик с визгом отлетел спиной в песок, благо мягкий. Услышав звуки шагов, мальчик вскинулся всем телом и сжался в комочек, когда большая мускулистая рука потянулась к нему и, схватив худощавую ручку, дёрнул его, становя на ноги. Не успев и моргнуть, мальчик вновь отчаянно завизжал, когда эта самая мускулистая рука загребла его под мышку, а вторая кулаком принялась лохматить его волосы, как это обычно делают закадычные друзья-подростки. От преждевременного облысения малолетнего Шуна спас звонкий голос матери, окликнувшей их. Она стояла неподалёку, стройная, как берёза, держа за руку маленькую девочку лет пяти. Улыбавшаяся с выражением безмятёжного мира на лице, её изумрудные волосы развевал ласковый бриз, а бледная кожа создавала впечатление, будто эта женщина, так похожая на юную деву, светилась изнутри. Придержав юбку белоснежного парусинового платья из-за слишком сильного порыва ветра, женщина улыбнулась ослепительной улыбкой и, блеснув золотыми глазами в унисон солнцу, позвала своих любимых мужчин кушать к уже расстеленному на песке покрывалу и вытащенному аппетитному содержимому плетёной корзины для пикников. Шун горько улыбнулся этому воспоминанию и сделал в уме заметку, что вряд ли в ближайшее время здесь будут распевать свои трели чайки и смеяться отдыхающие — единственные немногие здесь это одиноко расположившиеся у линии, разделявшей воду и сушу, женщины с детьми и бутылями, надеющиеся добыть хоть немного соли в пищу, которую получить иначе просто невозможно. Немного ускорив шаг, Шун оставил эти тени прошлого за своей спиной, пока они не рассеялись с едва уловимым запахом йода. Из лёгкой пелены туманы на горизонте выныривали силуэты зданий и опушки голых деревьев. В них Шун узнал тот самый городской парк, куда любила притащить его Рури после уроков, яростно сверкая глазами и лишь сильнее цепляясь в его руку, будто клещами, когда он пытался отнекаться. Ветер доносил до уха парня глухое побрякивание качелей, и ему почему-то казалось, что тех самых на которых они с сестрёнкой качались по целому часу, болтая о всяких мелочах под смех игравших детишек. Он помнил, как Рури хихикала над проходившей мимо стайкой девушек, всех, как на подбор, стройных и грациозных, как лебеди. Их форма: традиционная белая кофта с матроской и длинными рукавами, синяя юбка до колен, высокие белые гольфы и опрятные туфельки на невысоком каблучке. Все они, аккуратно заплетённые и одинаково благовоспитанные на вид, были ученицами элитной школы Хэртлэнда, где, в духе традиций и обычаев, обучались одни девушки. Забавно, но Шун тогда как-то совершенно не замечал среди них одной, с длинной чёрной косой и пронзительными аспидными глазами, той самой, с которой он потом окажется связан красной нитью. И Рури, смеявшаяся над их «понтовостью», не подозревала даже, что когда-нибудь подружится с одной из них. «Рури… Юто…» Вздохнув, Шун пошёл через некогда никогда не умолкавшую улицу Торгового квартала. Нынче немая, она казалась ему какой-то почти фантастической. Но почему, он даже не размышлял. Слишком сильной была нахлынувшая на него вновь волна воспоминаний. Каким-то чудом он помнил, в какие именно двери тащила его то мама, то Рури. В каких кафешках они обедали, в какую аркаду он ходил с отцом, с какого места они любили смотреть новости по телевизорам за витриной магазина бытовой техники… Внезапное похлопыванье чьей-то ладони по спине выбило Шуна из его воспоминаний. — Эй, паря! Здоров будь, — сзади раздался хриплый, но всё же несколько визгливый голос. Моргнув пару раз, Шун обернулся, но никого не увидел за спиной. Однако по оставшемуся в воздухе шлейфу, не сказать, что больно приятного, запаха догадался, что следует повернуть голову в сторону. И не ошибся. — Как житьё молодое? — беззубая улыбка сопроводила слова. — Каварадзаки-сан, — ответная улыбка смягчила лицо Шуна. Да, теперь он улыбался подобному человеку, ничем не отличавшемуся от типичного представителя того слоя городского общества, что в простонародье называют «бомж». Чувство сожаления обожгло Куросаки язык, подобно очень горькой таблетке: ему жуть как хотелось отправиться в прошлое и хорошенько так врезать самому себе, что с презрением смотрел на подобных несчастных людей. Но прошлое потому и прошлое — нынче Шун испытывал только щипающую глаза боль, кисло сосущую под ложечкой, глядя на это искажённое болезнью старое морщинистое лицо, на лохмотья, висевшие на высохшем теле, и на эти, несмотря на подобие счастливой улыбки на лице, плачущие глаза. — Да я, паря, я, — добродушно засмеялся старик, растерев между пальцев спутанные кончики длинной слипшейся от пыли и грязи седой бороды. — Или ты надеялся, что старик не переживёт зиму? Что было вполне вероятно, учитывая, что он жил в старом подвале, почти полностью заросшем плесенью, грибком и наводнённом крысами. — Нет, конечно, нет, Каварадзаки-сан… — вздохнул Шун, потупив взгляд в пыль под ногами. Что не скажи, но глядя на это старика, Куросаки не мог не испытывать боль в сердце. Каварадзаки-сан, оставшийся так званой «сиротой войны», в прошлом, кто бы мог подумать, был весьма успешным предпринимателем среднего звена. Давно лишившийся жены из-за её болезни он сам растил двоих сыновей, от которых имел ещё троих внуков. Казалось, жизнь так и пройдёт в размеренном приятном ритме, где каждый день был как по нотам… пока однажды спокойная гармоничная мелодия не превратилась в какофонию из криков, слёз и молитв. Старший сын, отцовская гордость и наследник в деле, отправился на передовую первым… для того, чтобы через пару дней его отсечённая голова оказалась демонстративно навешанной на пике во время самого первого обращения фракции фьюжеников к жителям Хэртлэнда. Младшенький, так напоминавший мать, примерно через месяц после гибели брата, будучи врачом в передвижных полевых госпиталях, попал в плен, и с тех пор о нём ни слуху, ни духу, хотя отцовское сердце чувствовало, а инстинкт пронзительно вопил, что и второго сына тоже больше нет в живых. Старшая невестка оказалась втянута в дуэль, живой из которой выйти не удалось, а младшая погибла совершенно случайно, попав под перекрёстный огонь другого поединка. Троих любимых внучат забрали ещё во время первой волны эвакуации, но и их следы затерялись в небытии, и дедушка мог лишь молиться всем добрым богам, чтобы его малыши попали в хорошие приёмные семьи и к этому времени с концами забыли про пережитый кошмар. А сам Каварадзаки-сан, некогда выглядевший вполне отлично для своего возраста, стал тем, на кого невозможно смотреть без боли: левая половина лица была испещрена шрамами, ослепший и навсегда закрывшийся глаз пересекался рваной полосой старого ожога. — Вот так и живём, паря, — вздохнул старик, когда они с Шуном двинулись дальше через призрачные улицы их некогда великого города. Затянувшиеся едва поблескивавшей поволокой слёз, выцветшие голубые глаза устремились к небу. — Что нам остаётся, кроме как сказать: «Прощай, Хартленд»? Поражённый до глубины души Шун остановился на месте. Старик, пройдя немного вперёд, сделал то же самое и, обернувшись к парню через плечо, посмотрел на него таким горьким взором, смысл которого становится ясен сразу. «Надежды нет». Шун встретился взглядом с этим стариком, который, пусть и довольно немощный, что действительно удивительно, как он пережил зиму, но всё равно исполнял самые простые работы на стройках. И, наткнувшись на эти измождённые глаза, бездонные от пропасти отчаяния, золотые глаза вспыхнули живым огнём. — Что значит «Прощай, Хартленд»? — чувствуя, как внутри всё сжалось, выдавил из себя Куросаки. Минутка немого диалога между двумя парами глаз сказала больше, чем могли бы слова. Каварадзаки-сан тяжко вздохнул и наконец опустил взгляд. Они двинулись дальше. — Я к тому, парень, — прежние шутливые нотки, с которыми старик и встретил Шуна, полностью исчезли из понизившегося голоса, — что глубокие раны не заживают так быстро, как хотелось бы. И наш город… В общем, ты и сам можешь судить об этом. Как мы можем воскресить его, когда многие уехали отсюда, ещё больше погибло ранее? Мы, по сути, муравьи, пытающиеся сдвинуть тяжёлый каменный блок. Да и, — голос задрожал, предательски выдав застрявший в горле комок слёз, — судя по всему, правительство страны тоже так решило. Хэртлэнд ведь никогда не представлял особенной ценности, как какой-либо промышленный город. Мы славились исключительно игровой индустрией — не поспоришь, самой мощной в стране. Этим мы и жили. Но сам посуди, парень, кому нынче нужны эти игры? Неудивительно, почему власти стремятся оказать больше помощи именно тем префектурам, от которых больше было «пользы» для страны. Так что, мы с тобой, парень, — старик грустно улыбнулся и похлопал Шуна по предплечью морщинистой, испещренной шрамами ладонью, — настоящие герои, ибо мы, не смотря ни на что, день ото дня вершим… «Сизифов труд», — бесцветный голос Юто, прозвучавший откуда-то, словно из центра Земли, заставил Шуна вздрогнуть, остудив его кровь до минусовой температуры. — …но не стоит печалиться, паря, — из стылой пропасти Куросаки вытащил добрый старческий голос, в который вернулись псевдо-весёлые нотки. — Расскажи-ка мне лучше, глупому старику, что-нибудь приятное. Как сам поживаешь? Как твоя жёнушка? Последнее, слово тяжёлым молотом, ударило Шуна по голове. Внутри произошёл микровзрыв, кровь вскипела до температуры на Солнце, жар затуманил голову. — Каварадзаки-сан… — кашлянул в кулак парень, пытаясь держать личину спокойствия. — Вы о чём? — он попытался засмеяться, но нервная дрожь в голосе выдавала его чувства слишком явно. — Я не женат. — О? — старик хлопнул глазами. — Правда? — Правда, — одними губами улыбнулся Шун. — А с чего вы решили наоборот? — Ну, — задумчиво почесал бороду старик, — а как же? Живёте вместе. Всё время вместе… «Вместе», — эхом откликнулось подсознание Шуна. Сердце сжалось: сколько воды утекло с тех пор, как они познакомились. С того самого времени, когда он впервые увидел в метро плачущую темноволосую девочку, с глазами в которых отражалась чуть ли не вся боль брошенного в огненные тартары города, каждого его жителя. Глядя на неё в тот момент, Шун чувствовал, как в его сердце оживала память тех светлых дней, когда он был ещё совсем маленьким, и его мама была на сносях. Он помнил, что на последних месяцах она много времени проводила в постели, поскольку маленькой хрупкой женщине, коей она была, вторая беременность давалась даже тяжелее первой. То был тусклый, казавшийся серым из-за пелены тяжёлых облаков, день. С самого утра непрерывно лил дождь, и фонари светили сквозь серую завесу. Скатывавшиеся по стеклу крупные капли рисовали причудливые узоры, но маленького Шуна они вовсе и не интересовали. Его мама была поглощена вязаньем крохотной пары носочек из жёлтых ниток. Во время прохождения УЗИ она специально отказалась узнать пол будущего ребёнка — ей хотелось сюрприза. Иногда, отрывая взгляд от работы, она мягко улыбалась ему и поглаживала по голове. Шун понятия не имел, какие духи нашептали ему это сделать, но он тогда вскинулся всем телом и, споткнувшись раза три в одеяле, потянулся к стоявшей на комоде музыкальной шкатулке. В ответ на удивление в маминых золотых глазах, малыш попросил её прилечь на спину. Пожав плечами и улыбнувшись, женщина так и сделала. Кивнув, мальчик положил шкатулку на большой, так напоминавший ему мяч, живот. Он осторожно открыл крышку, и мягкая, нежная, как пение ангелов, мелодия разлилась по спальне, освещённой одним лишь светом ночника над постелью. Мама рассмеялась и спросила сынишку, кого бы он хотел: братика или сестричку. Она вполне ожидала, что раз он мальчик, то братика. Поэтому сколько же удивления отразилось в её глазах, когда он скромно так, потупив глазки, ответил, что хотел бы сестрёнку. Маленькую сестрёнку, которую защищал бы всегда. Шун запомнил навсегда, как мама засмеялась тогда, подобно маленькой птичке, и сказала ему слова, которые, пожалуй, до конца его жизни останутся вылитыми на его сердце золотыми буквами. — Из тебя будет замечательный брат и превосходный муж, — и слова эти в маленьком сердце она скрепила надёжной драгоценной печатью — поцелуем в лобик. «Превосходный муж…», — но наплывший на сердце мрак унёс эту мамину молитву, превратив её в пустой звук, как ранее сделал это с «замечательным братом». — Слушай, паря, — голос Каварадзаки-сана, доселе звучавший словно откуда-то из-под толщи воды, становился всё чётче, пока не резанул уши Куросаки: — это, конечно, не моё дело, но тебе не кажется, что с ней что-то не так? Шун горько усмехнулся. Он не помнил, чтобы с Юто когда-либо что-то было «так». В пол-уха он слушал, как Каварадзаки-сан говорил о том, насколько эта девушка слишком тощая, костлявая и угловатая, как подросток, напрочь лишённая приятных округлых форм, и в одночасье, в голове додумывал Шун, иссохшая, подобно старухе. Казалось, что у этой девушки вовсе и не было возраста: сколько времени Шун знал её, она всегда была тем подобием тринадцатилетней девочки, чьё детство отняла война, и законы вселенной оставили её в этом теле навечно, в качестве компенсации. А её глаза? Разве могут у девушки в девятнадцать быть такие глаза: тяжёлые, словно свинцовые, бесконечно грустные и пустые? У девушки в девятнадцать, как считал он, они должны светиться, как звёздочки, в них должны плясать озорные чёртики. Этим глазам надобно смеяться — у Юто же они всегда плакали, даже когда слёз не было видно. Девушкам в этом возрасте подобает цвести, а она — вяла день за днём. День за днём растворялся во мраке её образ, и Шун, ведомый всем бурлившим в крови стремлением поймать её, всякий раз промахивался, а она всё уплывала от него. Дальше и дальше, оставляя его одного с безнадёжно протянутой рукой и занемевшими от электрических импульсов нервов прямыми пальцами, не сумевших поймать её даже за кончики волос. В его глазах Юто всегда стояла в неприступной тени, откуда не расшифровать её взглядов, словно делая свои чувства, свои переживания и страхи всего лишь ненужным для него лирическим отступлением. Всеми силами за «железной» маской она прятала от него свою подлинную сущность: маленькую слабую девушку, бьющуюся в истерике. Разбухшее, воспалившееся от бесконечной боли сердце Шуна в иной раз сжалось. — А какой район у тебя в этом месяце? — И хвала небесам, глухой голос Каварадзаки-сана вернул его в реальность. — Гм? — моргнул тот, прогоняя с души тревожные тени. — А, в Ториики… Опять. Они, однако, вновь накинулись. Чёрные вязкие тени окружили его со всех сторон, стараясь пробраться к его голове и сжать её, как человек сжимает резиновый мяч, но боль от этого сходна более с раскалённым до красноты стальным обручем. Мысли, картинки, образы и призраки явственно вставали перед глазами, размытые, точно за гладью неспокойной воды, сжимали его сердце ледяными пальцами. — Ясно, — где-то на фоне отброшенного мира гудел голос старика. — Тогда нам с тобой по пути. — Господи, — Шун посмотрел на старика. — Что же вы будете там делать? — Эй-эй, паря! — тот вдруг, несмотря на свой худосочный вид, довольно неслабо пнул Куросаки локтём в ребро. — Ты деда, что, хоронить таки надумал?! — засмеялся он и широко улыбнулся беззубой, почти младенческой улыбкой. — Зря-зря. Дед-то ещё может раствор цемента смешивать, как думаешь?! — Хах, разве что… — попытался сделать улыбку Куросаки, потирая «пострадавший» бок. — А твоя «нежёнушка», — старик подморгнул, — уже ушла вперёд? Улыбку Шуна смыло осевшей на чертах мрачной тенью. — Нет, она… она не со мной. В начале месяца, при распределении по местам, она выбрала работы в районе Кенске. Районе, весьма отдалённом от него, на другом конце города. Расставаясь раним утром, встречались они поздней ночью. Обычно Шун приходил позже, потому и находил Юто, к тому времени уложившуюся в постель, крепко спящей. Укутанная в старое рваное одеяло, будто в кокон, она словно запиралась в собственном подсознании, не давая своему другу понять, поужинала ли она или нет, не беспокоит ли её что, не заболела ли… хотя, к примеру, о её подхваченном зимой гриппе и высокой температуре он смог узнать, в очередной раз нежно прикоснувшись губами к её горячему челу, а о хронически пустом желудке, кроме недовольного бурчания, ему давали понять выступавшие по бокам рёбра и впавший живот. Но, держа её в объятиях особенно нежно, он всё равно слышал, как ритмы их сердечных сокращений пребывали в дисгармонии: её сердце с каждым биением замедлялось, точно грозилось и вовсе остановиться, его же — колотилось часто-часто, словно выставленный на неправильный период метроном. Так было всегда. Закрывая глаза, Шун мог видеть эту картину в своём сердце: он обнимает холодную, подобно льдине, Юто, прижимая её к себе, потеплей кутаясь в потрёпанное заплатанное серое кусающее одеяло. Мрачные воды мерно несут их ветхую лодку сквозь непроглядную темень — лишь призрачная серебристая рябь тянется за бортом, растворяясь во мраке, подобно светлым призракам их прошлого в существующей реальности. Шун сжимал Юто в объятиях, держал как можно ближе, позволял себе надламывать внутренние барьеры, прикасаясь губами к её губам, переплетая их пальцы, но… Даже когда её ушко находилось так близко, чтобы услышать мелодию его сердцебиения, когда она была совсем рядом, дабы поймать его дыхание, когда их лбы соприкасались, когда подушечки его пальцев поглаживали её щёки и скулы — даже в такие моменты Юто находилась будто в иной Вселенной, куда ему хода нет. А если он и попытается заглянуть поглубже в увитую потёмками душу — ответом ему будет арктический снежный вихрь. Да. Некогда они действительно много пережили вместе. Вместе на своих плечах они держали истлевшее небо, вопившую в предсмертной агонии, сгоравшую в адском пламени обычную повседневную жизнь. Они вместе планировали идти на тот свет, который ясно видели со дна бездны, куда их скинули фьюженики. И на пути этом Юто и помышляла прятаться за спиной Шуна — она шла рядом с ним. Шаг в шаг, один в один шли они вместе на свет по шаткой тропе среди мрака, и путь назад рушился за ними; обломки падали во тьму, а они ступали вместе, крепко-крепко, до хруста костей, держась за руки. И вот они пришли. В место, которое не назовёшь обителью света. Скорее безграничные поля, укутанные непроглядной серой завесой тумана. Но, не смотря ни на что, им следует двигаться дальше, однако… «По-прежнему ли мы вместе?..», — неспокойные мысли давили голову Куросаки, когда он чувствовал, что с каждым днём Юто всё меньше и меньше пытается удержаться за его ладонь. Словно пытается выскользнуть и раствориться в тумане этот призрак, блеснув на прощанье даже не мёртвыми пустыми глазами, а той самой седой прядью. Колкий ветер пронзил Шуна тысячью игл, заставив вздрогнуть. Но ещё одно сердце рядом, истерзанное шрамами, узнало сей болезненный импульс — боль от невозможности быть рядом с тем, кем дорожишь. Изборождённая морщинами ладонь легонько коснулась предплечья Куросаки. Легонько, но в то же самое время достаточно твёрдо, чтобы парень, взглянув на воистину детскую счастливую улыбку Каварадзаки-сана, на пытавшуюся зажечься искорку надежды на дне бесконечно несчастных глаз, чтобы он мог хотя бы создать иллюзию «Всё будет хорошо». Ведь Шуну отчаянно хотелось в это верить.***
День был ветреный, и Куросаки постоянно приходилось щуриться из-за бивших в лицо вихрей зернистой пыли, вздымавшейся и закручивавшейся спиралями с останков асфальта. Район Ториики встретил его невообразимой какофонией: отовсюду слышалось режущее слух хриплое карканье ворон, вальяжно рассевшихся на истлевших балках, разрушенных стенах, на грудах обожжённых кирпичей, но одновременно Шуну казалось, будто вокруг веяло тончайшим ароматом цветущих сакур. Хотя это было невозможно — ведь деревья здесь почти все были полностью уничтожены и нынче маячили на горизонтах одинокими жжёными пнями или скорченными чёрными древесными трупами. Грузовик двигался по пустынным улицам, и, сидя в кузове да не обращая внимания на сильную тряску из-за разрушенной дороги, Шун жадно ловил глазами каждый перекрёсток, каждый проулок, каждый поворот. Сравнивая то, что представало перед ним сейчас, и что здесь было когда-то, Куросаки чувствовал, как сердце его стынет — многих мест он попросту не узнавал. Небо прояснилось, и неестественно серым казалось всё вокруг. Уж слишком бесцветным, подумалось Шуну. Но ничего тут не поделаешь: именно серый цвет и подобает пепелищам. А район Ториики, насколько ему помнилось всю жизнь, всегда был тихой мирной гаванью. И не чёрные вороны кромсали воздух своим противным карканьем, а пёстрые птички распевали весёлые мелодии в зелёных кронах деревьев, под которыми в дождь они с Рури прятались, пока падавшая с неба вода омывала их маленький мирок до атласной чистоты. Шуну помнился каждый участок, он помнил соседей, мог распознать их по запахам того, что росло в их садиках и на клумбах: от кого-то веяло мятой, от кого-то розами, кто пах петуньями, кто-то геранью… и только так Шун запомнил их, поскольку память, столь шаткая вещь, навсегда смыла чёткие визуальные образы, лица тех людей, оставив одни безликие тени. Время на стройке всегда, как ему казалось, пролетало быстро, но этот месяц казался Шуну бесконечностью. Особенно длинными были те часы, минуты, секунды, двигавшиеся сквозь материю пространства со скоростью гусеницы, те мгновения, которые оставались до обеденного перерыва. Звонил звонок — Шун мигом срывался с места и вихрем нёсся туда, через полностью разрушенные улицы. Ближе, ближе — и всё становилось ещё более узнаваемым. Вон магазинчик сладостей, куда они на выходных любили забегать с Рури, чтобы взять большую-пребольшую пинту мороженного у доброго усатого дяди-продавца; вон та тенистая дорога к детскому саду, по которой вела его за ручку мама; вон то маленькое ателье, где она работала, создавая те милые цветастые платьица, что так любили молоденькие девушки из ближайших районов; вон тот бар, куда отец частенько заходил с друзьями выпить немного пива; вон извилистая дорожка, ведущая к кварталу на холме, а там… Это место само будто тянуло руки к Шуну, притягивало, манило его к себе как завороженного, пусть сердце того и разрывалось от адской боли. Взойдя на разрушенное крыльцо, Куросаки ступал по этой груде обгоревших обломков, а в воздухе всё громче и громче звенел фантомный смех-колокольчик. Маленькая птичка с фиолетовыми пёрышками наблюдала за Шуном, устроившись на единственной уцелевшей стене. Она склонила головку и хлопнула малиновыми глазками, отразив в них рухнувшего на колени Шуна, застывшего, точно камень, пусть подступившие к горлу слёзы делали его слишком живым для этого сравнения. Это естественное для него состояние среди этой могилы-пепелища. Своего родного дома. Сознание определённо играло сейчас с Шуном в игру: холодный воздух вытеснило заставляющее млеть тепло, запах пыли затмили нотки сладкой сакуры, вместо тоскливых завываний ветра в уши ласково лился смех-щебетание, а вместо руин перед глазами стояли те самые родные стены, светившиеся, словно отражая солнечный свет. Голова кружилась: Шун пребывал в почти полном бессознании, ощущая, как ласковая ладонь касалась его макушки, как крепкая пятерня хлопала его по затылку, как шаловливые пальчики щекотали его, где только могут. Тепло в груди засияло яркой вспышкой, и Шун засмеялся. Но лютый порыв ветра сердито хлестнул его по лицу, заставив распахнуть глаза. Сердце остыло мгновенно: светлая иллюзия рассеялась, оставив лишь пепелище. Не в силах подавить тяжёлый вздох, Шун поднялся на плохо поддававшиеся занемелые ноги. Оглянувшись ещё раз на это серое место под синим-синим небом и стерев нижней губой с верхней солёную влагу, парень поспешил уйти, пока нывшее от боли сердце не сжалось до предела, полностью перекрыв дыхание. Ведь какие бы ни были здесь воспоминания — они уже давным-давно улетели равнодушным пеплом к небесам, а их носители сгнили в очернённой пламенем земле. Шаг за шагом Куросаки возвращался в привычный кошмар, которым являлась его нынешняя жизнь. Шаг за шагом, шаг за шагом по фундаменту… Шун резко встал на месте, словно чья-то тяжёлая ладонь остановила его. Он обернулся сначала через плечо, а после повернулся лицом к развалинам и понял — его остановила рука доброго божества. Сердце гулко ударилось в груди, и Шун в тот же час вскинулся, точно на реактивной тяге, обратно вверх по крыльцу. Кровь ударила в голову, сбив его с ног, поставив на четвереньки и заставив упереться ладонями об это. В золотых глазах бушевало безумное в своём счастье пламя. Дыханье перехватило, и Куросаки едва сдержался, дабы не закричать от разрывавшей его тело безграничной радости. Сквозь сцепленные в широкой улыбке зубы со свистом прошёл воздух, Шун тыльной стороной ладони вытер выступившую из плотно прикрытых глаз влагу. Фундамент… фундамент-то уцелел! А значит… Значит, на нём можно вновь возвести стены, второй этаж, крышу. Можно выкрасить фасад пастельной бледно-жёлтой краской, как когда-то, чтобы казалось, будто он отражает солнце. Можно восстановить это самое крылечко, чтобы поставить на него кресло-качалку. И ещё можно вновь посадить возле дома садик, где в прохладных вечерних сумерках пели бы птички. Шун осмотрелся, и взгляд его остановился на выжженном пне, что когда-то был роскошной сакурой, стелившей весной землю нежно-розовыми лепестками и привлекавшей сладким запахом пчёл и пёстрых бабочек. Жидкие солнечные лучики проникали бы сквозь густую бахрому цветов и листвы, ложась зайчиками на лицо того, кто пожелал бы провести несколько минуток в укрытии от летнего зноя. Да, подумал Шун, эту сакуру тоже можно посадить здесь заново. Конечно, всё это отдалено от него эхом далёких годов в будущее, но если уж когда-либо удастся это сделать: отстроить дом, посадить дерево — тогда… Весь последовавший день с его лица не сходила лёгкая тень улыбки. Все удивлялись такой перемене в Куросаки, привыкшему держать на лице бесцветное выражение. Да и не только это: он работал не покладая рук, летал, как смеялся Каварадзаки-сан, подобно соколу, от одного конца стройки к другому, с немыслимой силой таскал грузы, с невообразимой скоростью наносил цемент и укладывал кирпичи, пилил доски, сваривал металл. Объяснение этому было простое: в сердце Шуна вспыхнуло яркое пламя. И день ото дня оно разгоралось сильней, вынуждая кровь бурлить в венах, а сердце заходиться в безумном стуке. Шуну безумно хотелось, дабы район Ториики был восстановлен как можно быстрее. Дабы он снова мог узнавать эти улицы и кварталы. Дабы на уцелевшем фундаменте скорее выросли стены и крыша, дабы на участке вновь расцвела сакура, чтобы пастельно-жёлтый фасад будто отражал солнечный свет, и чтобы однажды он смог привести туда… Но синие-синее небо не может оставаться вечно чистым. Особенно в его с Юто случае.***
Шун метался по маленькому помещению их склада, точно тигр в клетке. Иногда он останавливался метнуть взгляд в одну сторону, и золотой отблеск в этих глазах не увещевал ничего хорошего. — Нет, а как по-твоему я должен реагировать?! Маленький мальчик затрясся сильнее, съёжившись и прячась под серым рваным плащом. В голубых мутных глазках блеснули слёзы, и малыш, поглядев на бледно-жёлтое девичье лицо сверху, шмыгнул носом и спрятал распухшее красное личико за надёжной спиной. Также мимолётом бросив взгляд на мальчика, которого одна одноруким объятием прижимала к себе, Юто снова скрестила взгляды с Шуном. Она старалась не кричать, держа на себе давно привычную ничего не выражающую «железную» маску хладнокровной личности, пусть происходящее и вовсе не держало её в спокойствии. Шун тоже изо всех сил сдерживался, лишь бы не перейти на крик, угроза чего была довольно высокой, учитывая его уже повысившийся голос. Сегодня у них был выходной, и Шун решил сходить на склад пересчитать их запасы. Юто пошла с ним. Ещё не дойдя до самого здания, Куросаки вдруг резко затормозил. Он совершенно точно помнил, что не оставлял дверь приоткрытой. Догадка ударила его в голову не хуже отбойного молотка, и, сорвавшись с места, Шун бросился внутрь. Увиденное там стрельнуло в его голову обжигавшей быстрой, точно стрела, вспышкой гнева. Мальчик, на вид где-то около пяти-семи годиков, застыл возле ящика с помидорами, держа в руках банку, куда и перебрасывал содержимое ящика. Большие голубые глаза смотрели со страхом, и, казалось, сердце малыша тоже сжалось от ужаса, когда в глазках отразился приближавшийся тяжёлыми шагами Куросаки, уже протянувший широко раскрытую ладонь, чтобы жёстко схватить его за чуб. Благо, Юто кинулась тому наперерез, загородив мальчика и накрыв его своим плащом. — То есть тебе абсолютно плевать на это, — шипел Шун на девушку, кивнув на опрокинувшуюся на землю банку, что была у мальчика, и высыпавшиеся оттуда помидоры. — У нас тут из-под носа уносят нашу пищу, а тебе похер?! — Успокойся, — стараясь держать хладнокровие, ответила та, покрепче прижав к себе мальчика. — Это всего каких-то полкило и… — Всего?! — взвыл Куросаки и изо всех сил пнул лежавшую у его ног банку. Та отлетела и, ударившись о стену, со звоном разбилась. Дрожавший малыш под плащом Юто взвизгнул, и девушка укрыла его тканью от уничтожающего взгляда Шуна. — Всего?! Юто! Очнись! Сейчас не то время, чтобы вот так просто раскидываться едой! — Раскидываться? — здесь-то в аспидных глазах сверкнула искра ответного гнева. — О духи! С чего ты взял, что раскидываться? Или решил, что это всё просто так? — девушка приподняла плащ, явив гневному взору Куросаки съёжившегося бледного малыша. Он так трясся, что, казалось, маленькие кости, до боли отчётливо видневшиеся из-под тоненькой кожицы, сейчас треснут от напряжения. — Не похоже на шалость, не скажешь? — Какая, блин, разница?! Я думал все нормальные родители учат своих детей не брать чужое. Это ударило Юто по голове тяжёлым стальным молотом. Она бросила взгляд на мальчика, потупившего глаза и вытянувшего лицо, и так напоминавшее череп с натянутой поверх кожей. Она всё поняла. — Знаешь что?! — взвилась Юто, посмотрев прямо в пылавшие огнём золотые глаза. Шун вздрогнул: в приступе ярости девушка почему-то показалась ему безумно прекрасной. — Ты прав. Мне и правда плевать. Пусть берёт. Пусть забирает. Всё равно. Достав с ближайшей полки целлофановый пакетик, она села на корточки и резво принялась собирать рассыпавшиеся помидоры. Один за другим бросая их в целлофан, она даже не смотрела ни на Шуна, ни на мальчика, непонимающе наблюдавшего за её действиями. Закончив, Юто завязала пакетик и, посмотрев мальчику в глаза, протянула его ему. — Держи, — она улыбнулась. — Держи и расти большим. Застывший малыш несколько раз моргнул, всё ещё не понимая происходящего: он робко посмотрел на сверлившие его глаза Шуна и вздрогнул, мигом отвернувшись, но спокойное расслабленное лицо Юто, её добрая полуулыбка, светившиеся теплом глаза успокоили его, вызвав у него ответную несмелую улыбку. Протянув маленькие костлявые ручки, малыш взял кулёк с рук девушки. Блеклый румянец засветился на бледных впалых щёчках и, пробормотав тихое «спасибо» да поклонившись, мальчик поспешил на выход, ловко проскользнув мимо застывшего Шуна. Неспокойная тишина повисла в помещении, в которой растворились удалявшиеся шаги убегавшего мальчика. Встретившись глазами с вопросительным взглядом подбоченившегося Шуна, Юто тихо вздохнула и поднялась на ноги. — Ну и что это было? — Куросаки поднял одну бровь. — Зачем спрашиваешь, если видел всё своими глазами, — ответила девушка и, потянувшись рукой к затылку, приподняла лежавшую на спине косу, почесав зудящую кожицу у её основания, и пожала плечами. — Просто оттянула голодную кончину этого паренька ещё хотя бы на пару-тройку дней. — Какая ты сердобольная. — А ты-то не помнишь, как сам имел присохший к позвоночнику желудок? Словно ветка терновника хлестнула Шуна по спине. Он помнил. Помнил то безобразно сосущее ощущение в животе, словно там разверзлась чёрная дыра, постепенно высасывшая из него все жизненные силы. Хэртлэнд находился тогда в осаде войск фракции фьюжеников, отчего продовольство довольно быстро пришло в упадок. Шун помнил, как ему приходилось грызть чёрствый хлеб, потому как свежий просто напросто не появлялся в городе, вкушать заплесневелый сыр, пить скисшее молоко. Он помнил, каким деликатесом казались ему обыкновенные семечки, случайно найденные в кармане куртки, те самые, за которые в ином случае он просто и не вспомнил бы. Он помнил ту хроническую сухость во рту, как кружилась голова, полуобморочное состояние. Он всё это прекрасно помнил. Но… — Наши запасы это наши запасы, Юто, — Шун покачал головой, скрестив руки на груди. Почесав особо раззудевшееся плечо, девушка посмотрела на него. Ну да, всё верно. — Тебе даже Тому было жалко больше, — еле слышно проговорила Юто, опустив взгляд в пол. — Потому что он был питомцем твоего сэмпая. Она помнила тот день, когда из-за явно плохого самочувствия её вынудили отправиться со строительных работ домой. Там её, как обычно, радостным лаем встретил всегда весёлый серый пёс Тома, энергично вилявший хвостом. Он-то как раз и охранял раньше их склад, находясь на привязи возле входа. Юто никогда особо не любила собак, но ей всегда хотелось смеяться, когда Тома лез к ней с высунутым, всегда готовым лизаться языком, переворачивался на спину, требуя почесать ему животик, её забавляло, как он протягивал лапу для «рукопожатия»… поэтому ей самой было час от часу не легче от того, что ей пришлось сделать. Всё из-за той же причины, что и вызывала у Шуна нервы сейчас. Еда. Припасы. Как-никак, но Тома был здоровым взрослым псом. К счастью, если можно так сказать, Юто помнила некоторые отрывки из своего прошлого, когда она проводила время у дяди в ветеринарной клинике. Дядя был мастером своего дела: сколько домашних питомцев он спасал, к искреннему восхищению своей маленькой племянницы, но всё же было кое-что, чего он совершенно не хотел, чтобы девочка об этом знала. Но она, увы, будучи от рождения чересчур любознательной, не смогла удержать себя от соблазна доведаться, куда же иногда кроме комнаты для осмотра или операционной уносят некоторых животных. Это больно отпечаталось в маленьком сердце девочки. Оно же и аукнулось спустя годы, когда она рассеянно трепала Тому по голове. Банка этилового спирта, один шприц, упаковка ваты — всё это Юто обменяла за двухлитровую банку огурцов. Она и стала ценой за жизнь совсем молодой собаки. И внезапно вернувшийся посреди дня Шун обнаружил питомца своего товарища уже завёрнутым в старый мешок, навеки уснувшим не без помощи одной аккуратной произведённой Юто инъекции. Девушка почти закончила копать яму, что послужила бы мирно упокоившемуся псу могилой, но Шун нарушил погребальную процедуру, выхватив лопату и весьма-таки грозно потребовав объяснений. Всё же он пообещал Акасаке-сэмпаю заботиться о его семейном любимце и… — Запасы теперь будут делиться на двоих, а не троих, — бросила Юто, отобрав у лишившегося слов Куросаки лопату и принявшись дальше выкапывать яму. Шун хотел раскрыть рот и высказать всё, что он об этом думал, но его мысли словно налились свинцом, став слишком тяжёлыми, чтобы покинуть пределы головы. Увы, но в чём-то Юто была права: суровая зима и вправду крепко подчистила их запасы, а значит еды к весне действительно хватало в основном лишь им вдвоём… — Я знаю, Шун, — её отдалённый голос вырвал его из воспоминаний. — Мне тоже жалко Тому, но если ты сейчас спросишь, почему я сделала с ним то, что сделала, а незнакомому ребёнку, взявшему чужое без спроса, так просто отдала маленькую часть наших запасов… Юто сделала несколько шагов навстречу другу и заглянула ему в глаза. Шун почувствовал, как сердце его замерло от этого преисполненного болью взгляда. — …не сравнивай, — медленно, словно ей было больно говорить, выговорила она, — чьего-либо ребёнка, и даже если и ничьего, с животными. На аспидные глаза навернулись слёзы — Шун точно их заметил. Но Юто опустила голову, спрятав действительно увлажнившиеся глаза за длинной чёлкой. Наклонив голову вбок, Шун внимательно посмотрел на отвернувшую от него лицо девушку. — Юто, — еле слышно шепнул он, касаясь кончиками пальцев её щеки. Она дёрнулась, ощутив на коже призрачный холодок, и отпрянула от Шуна. Внезапно нагрянувшая стынь сковала изнутри. Глаза беспокойно забегали по затянутому полумраком пыльному помещению склада, и, когда наткнулись на золотые, будто сверкавшие во тьме, напротив, сердце их хозяйки почти остановилось. На миг Юто показалось, что те стали стремительно синеть, а строгие черты лица Куросаки приобретали детскую мягкость. Больно знакомую Юто… Девушка моргнула и поспешила отвести взгляд от друга, обняв себя за предплечья и повернувшись к нему спиной. С приоткрытых врат сарая, с улицы, до ушей долетало весёлое щебетанье птиц. Под эту нежно ласкавшую слух мелодию Юто медленно пошла вглубь склада, слегка покачиваясь, как больная, и, кажись, ещё сильнее впиваясь ногтями в собственные плечи. Убедившись, что она зашла в достаточно тёмное место, чтобы Шун не увидел её глаз: помутневших, затянувшихся пеленой слёз, она остановилась под маленьким окошком под крышей. Тусклый свет из-за запыленных стёкол рассеяно проникал в помещение, и Юто, поднявшая взгляд к нему, казалась в нём бледной призрачной сущностью, окутанной потусторонним сияньем. От такого зрелища по коже Куросаки прошёлся холодок. — Я понимаю, Шун, — негромко произнесла Юто, не поворачиваясь к нему лицом. Она говорила так, словно выдавливала из себя слова силой: — Я всё понимаю. Нормально. Это нормально, что ты взрываешься бешенством, когда у тебя вот так беспардонно пытаются забрать что-то, нажитое тяжким трудом. Ты имел полное право силой вырвать помидоры из рук того паренька и ещё отвесить ему неслабую затрещину, выкинув его за шкирку прочь отсюда. И ты был бы целиком и полностью прав. Но… Мысли Юто, пребывавшие в диссонансе, на несколько мгновений оглушили девушку невыносимым белым шумом. Её лицо стало ещё более серьёзным. Она опустила глаза и сжала руки в кулаки до боли в костях, словно вот-вот готовилась пулей вылететь из надёжного убежища и кинуться в самый разгар масштабной и кровавой битвы. — …разве Рури поступала не так же?.. Это имя. Одно имя превратило Шуна в песочное изваяние и рассыпало его в прах. Рури. Его маленькая сестрёнка Рури. Это имя встряхнуло со дна его души осевший там пепел прошлого. И мир для него поглотила тьма.***
Рури была милой и хорошей девочкой. Сколько раз это говорили всякие люди, знакомые и нет, их родителям. А Шуну сейчас почему-то особенно помнились те дни. Те жаркие летние дни, когда она сидела в своей комнате за маленьким столиком, вся перепачканная пятнами от акварели, с волосами, забавно заколотыми цветными карандаши, и рисовала. За раскрытым окошком под шелест ветра в листве и щебетанье птиц громко стрекотала цикада. Под её песнопения пятилетняя Рури рисовала красками их город. Разноцветный, счастливый, где все улыбались, пусть даже нарисованные детской рукой улыбки казались диспропорционально большими, но от этого счастливые лица человечков, казалось, будто по-настоящему сияли на листах бумаги. Она любила рисовать счастливых людей с воздушными шариками в руках, семьи с мамой, папой и хотя бы двумя детьми. Она любила рисовать разных зверушек, тоже улыбавшихся теми широкими счастливыми улыбками. Этими рисунками были обклеены все стены её светлой комнатки, причём настолько густо они были обклеены, что не было даже видно обоев с узорами-птичками. Иногда на её рисунках присутствовали и более конкретные сюжеты. Менялись они вместе с мечтой Куросаки-младшей вырасти и стать кем-то: то она была изображена пекарем, то ветеринаром, то пожарником, то спасателем на пляже, то космонавтом, то учительницей. Пожалуй, учительницей она могла бы стать просто идеальной. Уж больно она любила всех учить. А в особенности своего старшего брата. Наверное, много привилегий обычно полагается в семье младшим детям. И Рури определённо была бы дурой, не пользуйся ими. Начиная от постоянного, с тех пор как она вообще научилась говорить и её пересадили с высокого стульчика за обеденный стол, «Блатик, убели луки со стола!» и заканчивая постоянными ехидными комментариями, стоило ей только переступить порог его комнаты, насчёт свинской захламленности той. Шун вздыхал с облегчением и наслаждался безмятежным спокойствием, когда его сестра задерживалась в школе на заседаниях клубов. Куросаки-младшую вполне можно было называть мини-Юлием Цезарем, пусть она всегда дула щёки, как хомяк, и морщила носик, не понимая, с чего это вдруг её называют мужиком, пусть она и знала, что императором. Рури училась хорошо. Даже отлично. Шун мог быть уверен на все сто, что родители не ошиблись при выборе имени этой девчурки[1]. Она действительно была маленькой шустрой птичкой, что норовила успеть сделать за световой день как можно больше дел. По будням: учёба, клубы, — танцевальный и кружок рукоделия, — по выходным же она искала, чем бы заняться по всему району. Помочь поухаживать за клумбой, помыть машину, погулять с собакой. Шун и впрямь не переставал поражаться её шебутному характеру. — О, Ками-сама. А это тебе зачем? — закатывал глаза он, на что Рури лишь упрямо хмыкала и подавала ему очередную доску для скворечника, которых и так в их дворе было почти на каждом дереве. Из-за этого у них в саду постоянно щебетали всякие птицы. И зимой, и летом. Шун вообще не помнил, чтобы на их участке когда-либо стояла тишина. То птички, распевающие песенки, то трели кузнечиков и цикад в кустах, то работающая система орошения газона. — Ты когда-нибудь успокоишься? — вздыхал Шун, отряхиваясь после холодного «душа» из садового шланга, когда Рури решила, что ему было жарко, и решила таким образом остудить его. — Не-а! — хихикала она, убегая вновь к разбрызгивателю, подставляясь под блестевшие на солнце хрустальные брызги. Шун безнадёжно вздыхал и нехотя поднимался с удобного гамака между деревьев, откладывая промокшую насквозь бумагу, что буквально минуту назад была его журналом. Вытираясь пляжным полотенцем, только-только высохшим под ярким летним солнышком на бельевой верёвке, он смотрел на скакавшую вокруг весело крутившегося распрыскивателя сестру, уже успевшую промокнуть до последней ниточки своего купальника. — Кстати, как думаешь, — спросила она, громко пырхнув, поднеся ладони с набравшейся водичкой к лицу, — куда мне будет лучше записаться: тхэквондо или карате? Шун, взявший глотнуть немножко сладкой воды, чуть не поперхнулся ею. — Т-ты, — прокашливался он, утирая рот тыльной стороной ладони. — А это для чего?! — Ну как для чего? — ехидно заулыбалась Рури, убирая со лба прилипшие, словно ткань, волосы. — Тебя буду бить, если непослушным будешь. — Так, — механический голос «непослушного» сопроводил дёргающийся глаз, — кажись, тут кому-то ремня не хватает. — Ха? Ты же без штанов, — последовал комментарий насчёт его пляжных шортов. Шун мысленно вознёс молитвы всем известным богам, дабы они сдержали наметившийся взрыв. — В любом случае, тебе не кажется, что всего этого будет несколько многовато? — Это почему? — хмыкнула Рури. — Не, ну мало ли, что тебе ещё может в голову взбрендить, — усмехнулся Шун. — Может, к примеру, надумаешь податься в карманники, к бандитам малолетним, скинхедам или… Мощный окат из садового шланга, точность попадания брызгов прямиком в нос, заставил Шуна захлебнуться водой и собственными словами. Откашлявшись и убрав с лица налепившиеся волосы, он поднял взгляд на сестру. Этот взгляд рассерженных лазуритовых глаз врезался ему в память навсегда: он впивался глубоко в его кожу миллиардом острых иголок. — Ты, — понизившийся голос Рури, казалось, звучал громче весело шуровавшей воды из шланга в её руке. Ещё полминуты назад забавлявшуюся Куросаки этот звук в моменте стал раздражать, и палец мигом щёлкнул по выключателю. Шум воды стих. — Рури? — Шун медленно подошёл к ней и протянул руку к её щеке. Девочка ничего не сказала, просто ударила его ладонь. — Ты, — тихим бешенным голосом шепнула она. — Так это такого ты обо мне мнения оказывается? Слёзы наворачивались на её глаза. — Я… Рури хорошая, — как в далёком детстве, надев маску милого ребёнка, она заговорила о себе в третьем лице. — Рури никогда, никогда не будет делать плохих вещей! Правда-правда. Ей искренне хотелось в это верить. Однако…***
— Эй ты! — ночную тишину прорезал голос-громовица. Блеснув во тьме серебристыми бельмами-бликами малиновых глаз, их обладательница цыкнула и бросилась бежать. Рури неслась сквозь непроглядную густоту ночи, сжимая обеими руками пакет, точно молясь, дабы так тяжело добытая ноша не была сейчас отнятая у неё. Она проклинала так не вовремя вынырнувший из-за облаков серебряный осколок — молодой месяц, предательски обливший её силуэт своим светом. Вцепившись в свою ношу мёртвой хваткой, Рури улыбалась, точно безумная. С удовольствием она вкушала каждый звук своих бегущих шагов, всё далее и далее уносивших её, словно на крыльях, от гнавшегося за ней мужика с занесённой палкой. Вот, ещё чуть-чуть и она оторвётся… Точно спикированная ей в спину палка, попавшая прямо между лопаток, заставила её взвизгнуть и рухнуть на землю, в пыль, отняв у неё эту надежду. Не успев толком вникнуть в чувство саднящей боли на локтях и коленях, она вскрикнула, когда большая грубая рука схватила её за чуб. Вскинувшись всем телом, Рури сумела приподняться, развернуться и полоснуть тяжело дышавшего, рычавшего, почти как зверь, мужчину ногтями почему-то мягкому. Лицу, судя по новой вспышке животного рёва и последовавшего за ним удара кулаком прямо ей в лицо, сбившего её обратно на колени. Не успела девочка и моргнуть, как исполински сильные руки схватили её за грудки и приподняли над землёй. Но даже слушая утробный рык и чувствуя пульсирующую болью горячую щеку, Рури лишь со свистом пропустила между стиснутых зубов воздух. Приоткрыв слезившийся глаз, она посмотрела прямо на напавшего. Искажённое злостью огромное лицо: раздувающиеся ноздри, глаза, блестевшие сталью, сузились в щёлочки, рот искривился в оскале. — Тварь! Что смотришь?! — плевок ей в лицо, и пальцы расцепились от уже начавшей трещать ткани плаща, роняя пойманную девчонку наземь. Как бы ей не хотелось, но неконтролируемая дикая дрожь охватила её тело. Рури поспешно перевернулась набок, спиной к нападавшему, и ночь вновь резанул её почти ультразвуковой визг, когда громадная влажная пятерня схватила её за затылок, резко ударила о землю и принялась возить лицом по пыли. — Сука! Хера ты забыла на?!.. Рык мгновенно утих, словно то нервно дрожавшее пятно противно-жёлтого света ручного фонарика обрезало его хозяину голосовые связки, но лишь до той поры, пока не свет не скользнул по рассыпавшемуся содержимому того пакета, что так бережно сжимала Рури. Вид валявшихся в пыли и грязи собственных картошки, перца и лука налил глаза их законного владельца кровью. Приподняв голову воровки и повернув её так, что шея чуть не хрустнула, как спичка, он снова принялся возить её лицом по грязи, иногда дёргая её за волосы вверх за тем, чтобы вновь с размаху ударить её о землю. — Какого чёрта?! — приговаривал мужик при каждом ударе. — Так это ты воруешь у меня еду?! Ладонь ещё сильнее впечатала голову Рури в пыль. — Будь ты проклята!!! Пытаясь подражать своему бешеному сердцебиению, Рури впопыхах приподнялась на локти, но попытка была пресечена мгновенно: пятерня вновь вдавила её лицо в пыль и принялась возить им, точно тряпкой. Девочка завизжала на самой высокой ноте, на которую способна, чувствуя, как с каждым движением её щёки рассекались новыми царапинами, обжигающими, словно ожоги, сочащимися мелкими ручейками крови. — Пусти! — Рури, почти потерявшую сознание от боли, вытянул из прокалывавшего её голову иголками беспамятства такой знакомый и родной голос. Секунда, и терзавшего его мужика отпихнуло от неё угодившей тому под подбородок ногой, а рядом с ней кто-то резко присел на корточки. Расплывавшийся от хлынувших потоков слёз мир, сузившийся в две узкие щёлочки, не сразу приобрёл чёткий фокус, являя собой до безобразия размытую картину. Но как только зрение пришло в норму, Рури сразу выхватила из темноты яростно блестевшие золотом глаза брата и обеспокоенное лицо присевшей рядом Юто. — Вы… — шмыгнула разбитым носом девочка, собрав все резервные силы, дабы подняться на локти. У неё почти получилось, но ноющее от боли тело отказывалось слушаться её до конца — Рури чуть опять не рухнула на землю. Этому не дала случиться Юто, вовремя подхватившая и усадившая её перед собой. Где-то на фоне раздавалась борьба Шуна и пхнувшего его в живот хозяина этого земельного участка, куда и занесло Рури. — Слышь, ты! Тебе кто позволил трогать мою сестру?! — шипел Шун, сцепившись руками, точно олени рогами, со злобно оскалившимся мужиком напротив. — О! Так это твоя малявка?! — плевался ядом тот. — Что ж ты, брат, такой хороший, не научил сеструху не брать чужого?! Борьба продолжалась, сопровождаясь вознёй и рычанием. Лицевые нервы Рури онемели от боли. Она повернула голову, скосив взгляд на брата, но тут же её лицо оказалось в холодных ладонях и было повёрнуто обратно. К Юто. Непонимающие малиновые глаза встретились с аспидными. — Юто… — шепнула девочка, но та, прижав её скулы большими пальцами, заставила её замолчать. Рури внутренне сжалась, почти по-настоящему почувствовав вокруг черноволосой девушки обжигающий ледяной сгусток пламени. Звуки борьбы на заднем плане утонули для Куросаки-младшей в этих аспидных глазах, внимательно созерцавших её где-то около двадцати ударов её собственного замедлившегося сердца, глухим эхом отдававшимися в груди. Юто жадно вглядывалась в её лицо, подмечая каждую ссадину, каждую царапину, кровоподтёк. Большие пальцы медленно вытирали со щёк слёзы, смешанные с грязью и вытекающей из носа кровью. Иногда Рури шумно вдыхала воздух сквозь стиснутые зубы, когда пальцы задевали содранную кожу. Но ничто всё же не шло в сравнение со взглядом Юто: эти глаза, неотрывно глядевшие в её собственные, чем-то были схожи с глазами удава, смотрящего на кролика. Рури сглотнула, готовясь к чему угодно, что могло бы дальше последовать, но… — Воровать еду в военное время! Это преступление! Стоя на колене, Шун тыльной стороной ладони вытирал струящуюся из уголка рта кровь, буравя взглядом хозяина участка, которого буквально распирало от ярости. Вскинувшись всем телом, Куросаки опять собирался кинуться на мужчину, но его остановил раздавшийся металлический голос: — Пожалуйста, сэр. Мы понимаем. Ваше есть ваше. Мы возвращаем вам его. Приносим наши извинения. Юто оставалась совершенно спокойной, ни один мускул не вздрагивал на её лице, подобному железной маске. И Рури подумалось, что никогда раньше она не видела в её глазах столько холода.***
Она сидела на ящике в заброшенном ангаре, куда они втроём недавно заселились. Что-то негромко говоря, Рури особо не вслушивалась в его слова, Шун промывал её ссадины на лице, после смазывая их перекисью. Глядя исподлобья, Куросаки-младшая смотрела на Юто, стоявшую прямо, как струна, в проникавших сквозь окошко под крышей струях света. Скрестив руки на груди, она смотрела на пепельное небо за замызганным стеклом. Всё так же не слушая брата, Рури опустила взгляд на свои ладони, с которых тоже в некоторых местах была содрана кожа, и мысленно выругалась на себя за то, что попалась. Да, именно за это. Юто никогда не умела читать мысли, но, почувствовав, исходящий из приоткрытого окошка холодный ветер, дрогнула, поняв примерное содержание надуманного Рури. Вернее, она поняла это ещё тогда, когда они нашли её, проникшую на чужой участок с целью вытащить оттуда что-либо съедобное. Вытащить. Утащить. У… Развернувшись на каблуках, Юто пересекла помещение в несколько шагов и оказалась прямо перед Шуном и Рури. Вопрос зажёгся в золотых глазах Куросаки прежде, чем тот открыл рот, но Юто жестом приказала ему помолчать и, кивнув в сторону тазика с водой, дала ему понять, что надо бы поменять её, обагрившуюся кровью. Шун поднялся с места делать сказанное, а Юто присела на корточки перед Рури, снова глядя той прямо в глаза. Девочка же, вновь почувствовав на себе взгляд, замораживавший самые далёкие глубины её души, вздрогнула и поспешила отвернуть лицо. Но цепкий взор внимательных аспидных и не думал отпускать её, потому Рури, вздохнув, всё же решилась удостоить девушку напротив ответным взглядом. — Юто… Её оглушило, когда, размахнувшись, её подруга отвесила ей звонкую пощёчину. Нет, Рури, конечно, привыкла к тому, что она когда-то она каждый божий день цапалась с братом за всё, что угодно, но, пожалуй, это был первый раз, когда она ощутила всю настоящую боль от удара. Даже не ту, что физическая — скорее ту, что в сердце, когда тебя ударяет близкий человек. А Юто, за несколько месяцев, успела стать для неё таковой. Поэтому слишком невероятным было для неё, что ударила её именно она. Но это всё всерьёз: во рту стоял неприятный привкус крови, и Рури ошарашено смотрела на Юто, подняв руку и приложив её к щеке, где, помимо уже готовых кровоподтёков, теперь наливался ещё один. Даже холодное прикосновение собственных пальцев не помогало остудить внезапно нахлынувший жар. — Эй, Юто! Какого чёрта ты… — оскалившись, Шун выронил из рук мокрую тряпку и сделал два резвых шага в её сторону, но суровый взгляд девушки заставил его остановиться, а на радужке он смог прочитать «Просто наблюдай». — Я надеюсь, ты поняла, в чём провинилась? — Юто повернулась к его сестре. Слёзы высыхали на щеках Рури, и она снова опустила взгляд на свои руки, показавшиеся ей заляпанными грязью, пусть сейчас они и были чистые. — Я… взяла, — тихо начала она, но, поймав пристальный взгляд Юто, покачала головой: — украла что-то… Она сглотнула слюну, в надежде увлажнить сильно пересохшее горло. — …у своих. У эксизовцев. — Верно, — лицо Юто оставалось беспристрастным. — И? Рури вздрогнула. В ответ на холодные аспидные глаза её собственные блеснули огоньком. — И? И что? А ничего, — хмыкнула девочка. — А у кого? Не у фьюжеников ведь. Шун вздрогнул: в его глазах отразился искренний шок. Глаза же Юто оставались непроницаемыми. — Разве мы не обязаны помогать друг другу? — продолжала Рури, сцепив лежавшие на коленях ладони в замок. — Что плохого в том, если я что-то возьму у своих? Всем не хватает еды. И не говорите ничего: обмен продуктами слишком малоэффективен. Вспомните: мы отдали целую банку превосходного белого риса, а что взамен получили? Какие-то сухари да подгнивший лук. Думаете, они согласятся просто так отдавать то, что у них самое лучшее, другим? Да фигушки! — Так отбирать у них это вот так? — подбоченился Шун. — Рури, ты хоть понимаешь, что ты… — О, да, — она вскинула на него лихорадочно блестевшие, словно сумасшедшие, большие глаза. — Я прекрасно понимаю и понимала, брат. Особенно, когда обменивала мамино свадебное кимоно на чёрствый хлеб. Вот такие люди в Хэртлэнде. Только о себе и заботятся. Я уж промолчу о том, что ввяжись, кто-либо в дуэль с фьюжеником — отдадут несчастного на резню, а сами смоются на хрен, сверкая пятками. О, и ещё стоит сказать, если будет возможность самому спастись — продадут тебя за бесплатно и совесть их смолчит. Рури говорила и говорила, вновь и вновь вызывая в памяти Шуна и в своей те дни, которые они провели у фьюжеников в плену. А всё из-за доброго дядюшки-соседа, которому Рури некогда каждую субботу, по вечерам, упорно вычищала машину. Дядюшка-сосед добродушно смеялся и трепал её по головке, давая ей небольшую сумму на карманные расходы, а тётушка-соседка, его жена, всегда угощала её мороженым, словно специально имевшимся в наличии каждую субботу. Дядюшка и тётушка-соседи были одними из тех, кто больше всего твердили её маме и папе, какая она славная и милая девочка. Дядюшка и тётушка-соседи были добрыми, согласившись приютить двух осиротевших детей Куросаки в своём надёжном подвале-убежище… Дядюшка и тётушка-соседи продали их с потрохами, впустив врагов в дом, в обмен на обещание, что они сами останутся не тронутыми. В их глазах не было ни капли сожаления и скорби, как помнила Рури, когда её с братом увлекали, тяня их за верёвки, которыми были связаны их шеи. Три недели текли для них как бесконечность, до тех пор, пока локальная мини-победа их горожан не прогнала фьюжеников с одной из их баз: торговно-развлекательного комплекса. Всего три каких-то недели, течение которых обычно не замечаешь, когда дни протекают в безмятёжной суетливости обычных будней, но для Рури они перевернули мир с ног на голову. Она сидела в клетке, глядя на рвавшегося, словно дикий сокол, брата. Казалось, он готов был вот-вот сломать железные прутья, особенно, когда забирали её. А что Рури? А она просто сидела по полчаса в день в тогда ещё работавшем морозильнике, и морозное пламя выжигало, выжигало из хрупкого, такого ещё детского ума, все постулаты того, что верно, а что не очень. Возможно, потому она испытала мрачное чувство удовлетворения, когда дядюшку-соседа разорвал в дуэли монстр, а тётушку, слишком неопытную дуэлистку, взорвала собственная неправильно сыгранная карта-ловушка. А потом, уже на свободе, судьба свела Рури и её брата с этой плакавшей девочкой, Юто. По правде говоря, младшая Куросаки иногда чувствовала, как проклятая чёрная кошка по имени Зависть кривыми когтями царапала её изнутри. Юто всегда казалась ей той самой, которую смело можно было именовать «железной» девой. Сия дева была для Рури словно богиней, богиней с глазами валькирии, стоило ей выйти на дуэль против врага. Её лицо всегда оставалось непроницаемой маской, даже когда вражеская смрадная кровь окатывала её с ног до головы. Рури восхищалась этой девочкой, столь сильно казавшейся по духу взрослой женщиной в свои тринадцать, с длинной чёрной косой и блеском стали в глазах. Каким же ребёнком казалась Рури на её фоне! По-крайней мере сама Куросаки так считала. А на самом-то деле… Юто было всего тринадцать, а её тело было вдоль и поперёк изборождено шрамами. Каждый далеко не божий день проходил в страхе, что она до заката может превратиться в испещренную дырками от пуль мишень. Юто было всего тринадцать, а она была обречена рассчитывать только на себя, из-за чего появление в её трясино-подобной одинокой реальности Шуна и Рури казалось не менее чем благословением всех существующих ками. Юто было всего тринадцать, а она была вынуждена нести на себе тяготы воспитания собственной ровесницы. Рури не слишком доверяла взрослым, после того, как их с братом «продали». Пытки холодом тоже крепко заморозили её рассудок. Должно быть тем, что и толкнуло её первой заговорить с плачущей Юто тогда в метро, было самой чистой эмпатией. Просто потому, что в той девочке она видела собственное отражение. И протянувшаяся между ними красная ниточка стала ещё крепче, когда Рури осознала, что её отражение гораздо сильнее её самой. Ох, если бы оно было так и на самом деле… Юто было всего тринадцать, но она изо всех сил прятала себя настоящую: маленькую девочку, поджавшую колени к животу, обхватив их руками, и исступлённо рыдавшую. Но Рури, увы, едва ли способна была это видеть. Потому как, ударив её, Юто могла разглядеть в лазуритовых глазах помимо шока обиду… и ничего кроме обиды. Ведь Куросаки младшая искренне считала, что ничего плохого она не делает. Подумаешь, как сказала она, взяла что-то у своих. Они же свои, значит, должны делиться, верно? Не лезть же в лапы к фьюженикам, правда? Так считала Рури, а Юто с Шуном и вовсе не знали, что с этим делать. Постоянно держать её рядом, не отпуская её от себя дальше, чем на расстояние десяти шагов? Прицепить её к себе наручниками? Связать и оставит в ангаре? Они ведь не могли постоянно контролировать каждый её шаг, а Рури не изменяла своей привычке постоянно что-то творить ни на йоту. Сердечко этой маленькой птичке билось в объятиях огня, когда она летела сквозь охваченные пожарищами улица. Когда она порхала в небрежно брошенные дома, которые хозяева, спасая свою жизнь, бросали настежь открытыми. Рури влетала в них вихрем и, подобно колибри, метко хватала там всё, что попадало ей на глаза. Пока Шун и Юто сражались не на жизнь, а на смерть, остальные бежали изо всех ног в надежде спастись, Рури, вдыхая дым и пепел, неслась в противоположную сторону, сжимая в руках мешок с краденным. Захлёбываясь клубами густо валившего дыма и хлынувшими из широко раскрытых глаз слезами она громко смеялась, глуша крики и выстрелы своим звонким щебетаньем. Маленькая безумная птичка. Она. Однажды таки попавшаяся в клетку к фьюженикам. Вновь. Но брата и хорошей подруги Юто не было рядом, чтобы вытащить её. Вот так.***
— Шун, — тихо молвила Юто, опустив голову. — Помнишь, когда я усыпила Тому, ты очень разозлился? Он не помнил. Только не сейчас, когда нахлынувшие воспоминания о сестре накрыли его с головой. Боль сосредоточилась в области сердца ядовитым комком, пронзавшим острейшими иглами его внутренности насквозь, выковыривая все чувства наружу, превращая в ничто всё его внешнее спокойствие. Сердце гулко ударялось о рёбра, грозясь разорвать их к чертям. Во рту пересохло, словно он многие месяцы проводил в бесконечной опалённой беспощадным солнцем пустыне. В голове всё плыло, и мысли не могли собраться в чёткую картинку сознания. — Помнишь, Шун? — голос Юто, доселе долетавший до него, точно из какого-то иного конца земли, резанул его слух единой фразой, поставившей громкость всего остального мира на ноль: — Когда я сказала, что запасы будут теперь делиться не на троих, а на двоих, ты тихим бешеным голосом шепнул: «А с нашим ребёнком ты так же поступишь?». Слова раскололи его пополам, ударили в самый центр сознания ослепительной молнией. Точно. Вот опять проклинай себя за чересчур горячее сердце. То самое, что готово захлёбываться криком, когда смолчать просто невозможно. Как сейчас. И когда Рури сгорала в том последнем огне дуэли, в которой она не смогла победить, сражаясь не «родной» колодой. Шун прикусил губу, и рот наполнил противный привкус крови. Руки сжались в кулаки, точно в молитве — Но ничто сейчас не могло спрятать его от беспощадно бившей по голове молотом реальности, отдававшейся эхом боли. «Рури…» — мысль пронеслась в его голове разожжённой стрелой. Юто вздрогнула. Нет. Всё же она не могла читать чужие мысли. Но обжигавший вихрь невидимого пламени вокруг Шуна, долетевший и до неё, заставил её обернуться к нему. — Знаешь, а ты прав, — она улыбнулась, и время остановилось для Шуна. Пространство сосредоточилось лишь вокруг её окутанного ореолом призрачного света силуэта. Казалось, никакие обстоятельства не смогли бы сейчас оторвать его застывший взгляд от её бледного лица. От слабой полуулыбки, от которой становилось так горько на сердце. — Мы с тобой были бы хреновыми родителями, Шун. Кучка пепла у её ног, оставшаяся от некогда весело щебетавшей птички, хорошей, милой девочки, до скончания века сделала это её аксиомой. [1] Девочки с этим именем обычно характеризуются именно так как младшая Куросаки.
