Глава пятая
26 февраля 2015 г., 13:13
Тяжкий груз для человека становится легче, когда его несут вместе.
«Радуга: семеро из шестой камеры» («Rainbow: Nisha Rokubou no Shichinin»)
Юто сидела на стуле, задрав кофту, и глубоко дышала. Холодная трубка касалась её груди, и девушке казалось, что не только сосредоточенно нахмурившийся врач — она сама отчётливо слышала звук своего медленно бившегося сердца. Слишком медленно. Каждый удар откликался ещё более громким эхом. Юто закрыла глаза, проваливаясь во тьму, концентрируясь на ритмах шумевшей в висках крови. Девушка чувствовала, как медленно распадалось, ниточка за ниточкой, сотканное из паутинок её существо. Нервные шаги, мерявшие комнату где-то на фоне утонувшего во мраке мира, рассекали эти ниточки острыми лезвиями. Иногда Шун останавливался и бросал на неё взгляд. Их глаза неизбежно сталкивалась, и Юто спешила сбежать от этой коллизии, обращая внимание то на жёлтый потолок с наполовину осыпанной штукатуркой, то на обложенный плиткой пол, то на висевший в маленьком помещении удушливый запах хлорки. Юто старалась не смотреть на Шуна — он же не мог оторвать от неё взгляд. Его чрево скручивало в исполинском спазме при виде этого тела. Чудовищно похудела — это было слишком слабо сказано: живот впал, — казалось, что вот-вот там и вовсе должна была появиться дыра, — рёбра проглядывали даже между грудей, кости, казалось, готовы разорвать плотно обтянувшие их кожу и жилы. — Что же вы довели себя до такого состояния? — вздохнул врач, отняв трубку от рёбер Юто, и посмотрел на девушку. — А вы, молодой человек, куда смотрели? — нахмурившись, он перевёл взгляд на Шуна. — Почему не следили за её питанием? Вместо ответа Шун из последних сил сдержал тяжёлый выдох и опустил глаза. Сердце заходилось в стуке, а лёгкие, казалось, сейчас разорвутся от задержанного дыхания. Он, уже вроде бы взрослый парень, даже мужчина, чувствовал себя беспомощным младенцем. При всём желании следить за Юто двадцать четыре часа в сутки он не мог этого делать. За прошедшую неделю после того случая с попыткой кражи их запасов он пытался поговорить с девушкой о том, что стоило бы им держаться поближе друг к другу, но каждый раз натыкался на железобетонную стену безразличия либо Юто просто не могла слушать его из-за ушедшей в мир снов души. Шун просто-напросто не видел её целыми днями, потому и не мог знать, насколько хорошо девушка поела. А она, оказалось, почти и не ела вовсе… Куросаки забил тревогу вчера, когда утром, собираясь в свой район, Юто, бледная и с осоловелым взглядом, передвигалась, словно была подшофе, а потом и вовсе потеряла сознание на ходу. От встречи с холодным железным полом её спас вовремя подхвативший её на руки Шун. В тот день они не пошли на работу. Честно говоря, в те моменты она волновала Куросаки меньше всего: он был уверен, что она может подождать, и мысленно попросил прощения у остальных за лишение их ещё одной пары рук, но он ДОЛЖЕН был остаться сегодня дома. Целый день прошёл для него в готовке и кормёжке лежавшей в постели Юто. Но проблема вставала за проблемой: начиная от категорического нежелания кое-кого раздвигать губы, когда ложка буквально упиралась в них, и заканчивая тем, что даже если Шуну и удавалось впихнуть в девушку хоть какое-то количество пищи, минуты через две-три её выворачивало наизнанку и почти все старания оказывались напрасными. Солнце едва село, но Шун, провёдя долгие часы в перебежках между складом, очагом и кормлением Юто, уже свалился в постель. Только голова коснулась подушки, как он уже провалился в мрачный сон. И, заснув, он всё равно, как будто бы это было записано в его подсознании, притянул Юто к себе, прижав её к своему неспокойно стучавшему сердцу и уткнувшись носом в макушку. Даже когда его ночной эфир оплетали, точно плющ, мрачные тени, он всё равно на автомате рассеянно поглаживал волосы лежавшей рядом недвижно, подобно восковой фигуре, девушки. Всю ночь он сжимал её тело: как будто бы умри он тогда — так бы и застыл в трупном окоченении, держа её в руках подобно бесценному сокровищу. Когда же высоко взошедшее солнце рассеяло его сон, он первым делом опять попытался накормить Юто, — что, на этот раз, получилось вполне даже нормально, — а затем почти бегом, вскинув это обессиленное тело на себя, не смотря на все её протесты, потащил её в больницу. — Что тут сказать? — вздохнул врач, пожав плечами и отвернувшись к письменному столу, взял ручку и бумагу и принялся там что-то черкать. — Этой девушке нужна еда. Много еды. Опустив взгляд в землю, Шун сжал руки в кулаки и еле слышно зашипел. Слёзы подступили к горлу: перед глазами ясно встали те почти распаривавшие кожу рёбра — и больно недостаточным ему показался весь их запас. — …Но меня больше беспокоит та сыпь и белый налёт на языке, — Шуну сложно было слушать медика, но упоминание об этом впилось в его голову сотнями тысяч колючек. Он вздрогнул: даже его отточенного годами кровавых боен самообладания едва ли хватало, чтобы без мурашек на коже перенести одно только воспоминание об увиденной им ярко-красной сыпи на теле Юто. Розовые подтёки на коже, усеянные многочисленными россыпями красных пупырышек-прыщиков, что ещё и нещадно зудели, о чём более чем говорили несчётные царапины — следы постоянных попыток Юто хоть немного облегчить назойливое чувство постоянным почёсыванием особо беспокоившие места. — Как давно у вас это? — врач повернулся к Юто, но девушка лишь опустила глаза. Он вздохнул и перевёл взгляд на Шуна. Тот тоже ничего не смог ответить. Юто слишком долго и умело прятала от него это раздражение под закрытыми водолазками, в которых даже спала, при этом, плюс, так плотно укутывалась в одеяло, словно в кокон. Из-за этого Шун никак не мог ощутить зачатки болезни собственными пальцами. Врач сосредоточенно хмыкнул и подпёр голову рукой. — Ну а какие симптомы ещё есть? Температура? Понос? Обезвоживание? Холодок прошёлся по коже Шуна. Он вспомнил: то бледное чело, к которому он прижимался вчера губами, было почти раскалённым. Насчёт расстройств, однако, он ничего не мог сказать, поскольку не так часто видел Юто не спящей, но что-то навязчиво говорило ему, что та грязная вода никак не могла способствовать нормальной работе пищевода. Обезвоживание? Юто и вправду слишком напоминала высохший стручок, чтобы утвердительно ответить на этот вопрос. Шун медленно кивнул, и доктор, сняв очки, вытерев несуществующее пятнышко и снова водрузив их на место, смерил парня взглядом с ног до головы, насупив брови. — В таком случае, учитывая это всё в совокупности, смею предположить, что дело здесь не только в хроническом недоедании. Я бы скорее сказал, — серые глаза за очками с роговой оправой посмотрели на Юто, — это уже какая-то острая кишечная инфекция, похожая на дизентерию примерно среднетяжёлой формы. Словно нож ударил Шуна в сердце. Его потерянный, какой-то слишком уж больно трогательно-испуганный, несчастный вид невольно заставил врача вздрогнуть. — И… и что же делать? — в голосе задрожали подступившие слёзы. Шун смотрел на врача пустыми глазами, в которых уже поблескивала влага. Казалось, он сейчас же готов был рухнуть на колени перед медиком, точно перед божеством, вымаливая его спасти эту тощую, скелетообразную, почти готовую рассыпаться в пыль и прах умирающую девушку. — Доктор… помогите… — губы еле шевелились. — А вы как думаете? — врач снова подпёр голову рукой; в его голосе уже прорезались нотки раздражения. — Такое состояние само за себя говорит, что стационар необходим. Да и у меня возникают опасения о скором переходе к тяжёлой форме, а её осложнения на организм в целом очень и очень тяжёлые, вплоть до перитонита и пневмонии. Вот только… — он взглянул на Юто и, вздохнув, покачал головой, — …боюсь, в Хэртленде вам мало чем смогут помочь. — Что?.. — сердце Куросаки превратилось в камень, рухнув в желудок. — Я имею в виду, что оборудование и состояние наших больниц лежат далеко за пределами «удовлетворительно». Например, мы вряд ли сможем поставить более подробный диагноз, нежели общее недомогание на фоне хронического недоедания. Касательно дизентерии: трудно точно определить навскидку, без подробных анализов, действительно ли это среднетяжёлая форма или уже пошёл переход в тяжёлую. — Ну и?.. — Наш стационар мало подходит для выхаживания и лечения подобных… — Ну и что делать, чёрт тебя дери?! — рявкнул Шун, вскинувшись всем телом вперёд, громко хлопнув и упёршись обеими ладонями об стол так, что стоящие на нём баночки разом подпрыгнули, звонко брякнув. Золотые глаза полыхали сумасшедшим пламенем, и если бы человек мог сжигать взглядом — врач бы уже давно превратился в кучку пепла. Но доктору впору бы поаплодировать — его выдержке перед лицом этой золотоглазой ужасающей фурии можно было и впрямь позавидовать: — Послушайте, я говорю, что у нас сейчас много проблем с препаратами и оборудованием в гастроотделении, поэтому… — …сдыхайте. У нас нет сраных условий и лекарств, чтобы помочь, так?! — бедная крышка стола вытерпела ещё один мощный удар кулаками; тёмно-зелёная прядь полоснула парня по щеке. — Молодой человек… — прочистил горло врач, поправив очки на носу. — Что «молодой человек»?! Может прекратишь блеять как баран и скажешь, что нам теперь… Разгоревшийся под кожей огонь внезапно остудился. Ледяные пальцы, коснувшиеся запястья Куросаки, заставили его чуть ли не подпрыгнуть на месте. Он кинул быстрый взгляд через плечо и наткнулся на аспидные глаза той, чья судьба, собственно, и решалась сейчас. Но во взгляде её отчётливо читалось полнейшее безразличие: Шун готов был поклясться, что узоры её радужек выложились в «мне абсолютно всё равно» и слабо помигивали, передавая этот сигнал прямиком в его сердце. От взгляда этого Шун почувствовал, будто его внутренности стала затягивать тонкая корка льда. Голова внезапно отяжелела, и парень рухнул на всё это время стоявший для него стул у докторского стола. Упёршись локтями о колени, он глубоко вдохнул и выдохнул, сжимая пальцами взъерошившуюся чёлку. Юто, так не вымолвив ни слова, отвернула взгляд от парня, уставившись на трещинки под подоконником, словно те могли ей рассказать что-то занимательное. Врач, переведя взгляд с одного на другую и обратно, пожал плечами и сложил руки «домиком». — Послушайте, — он покачал головой, — я не говорю, что всё кончено, всё пропало. Но я бы настоятельно порекомендовал вам стационар в другом городе. — Другой город?.. — прошептав это словно пребывая в полусне, Шун приподнял голову. Он вроде бы и смотрел на медика, но в то же время взгляд его был слишком пустым, слишком бессмысленным. — Да. Потому что здесь мы и вправду мало чем могли бы помочь, — доктор перевёл полный сожаления взгляд на Юто. Девушка продолжала молча смотреть в окно. Пара птичек, мостящих гнёздышко на разлогой ветви старого высохшего вяза, волновала её сейчас куда больше. Веточка за веточкой, соломинка за соломинкой рос их домик, в котором им суждено отложить яичка, дождаться появления птенчиков и выхаживать их со всей любовью, присущей родителям. — А вы можете порекомендовать какую-либо больницу? — решимость в голосе Шуна звенела сталью. Одна из птичек, которая покрупнее, положила очередную веточку и пристроилась рядом с другой. Что-то чирикнув ей, она взъерошила клювиком холок на её головке. — Пожалуйста, сэнсэй, — в этом слове Шун сосредоточил всё невысказанное ранее уважение этому человеку в белом халате. Две птички, присев отдохнуть от своих трудов по устройству семейного гнёздышка, встопорщили пёрышки и принялись ласково поглаживать друг друга клювиками. Юто украдкой бросила взгляд на Шуна. Тот смотрел на врача так, будто тот готовился сейчас не объяснить возможные варианты, куда бы её поместить на лечение в стационар, а явить ему Божье откровение. Золотые глаза парня блестели, словно у одержимого. Девушка отвела взгляд и занавесилась волосами, которые сегодня не успела заплести в косу. Увы, но их тёмный занавес не мог оградить её неспокойно покалывавших в голове мыслей. «Зачем всё это?» — прикрыла глаза Юто, потерев висок.***
— А! Куросаки-сэмпай! — девушка вскочила со стула, чуть не опрокинув его, словно её что укололо, когда дверь закрылась за вышедшей из кабинета двоицей. — Ну что там? — спросила она, бросив взволнованный взгляд на Юто. Мрачное молчание Шуна слегка напугало рыжую, поэтому её повернувшийся на раздавшийся голос взгляд был слегка ошарашенным. — Не волнуйся, Нонаме. Всё в порядке, — Юто старалась держать его как можно ровнее, пусть этим самым и подчёркивалась его абсолютная бесцветность. — Но… как же… а! — девушка совсем запуталась. Обычно, она поправляла кого-либо из этих двоих, надув щёки и убеждая их называть её просто Ноной, однако холодный ветер, шлейфом пролетевший за резко двинувшимся по коридору Куросаки, выбил все слова из её головы. Молчание смешивалось с запахом хлорки и медикаментов. Они втроём шли по коридору, казавшемуся бесконечным. Каждый шаг словно больше отдалял их от выхода. Или, по крайней мере, так казалось Нонаме. Она переводила взгляд то на Шуна, то на Юто: они напоминали ей две безмолвные тени, медленно снующие по коридору. Они шли вроде бы рядом, но в тоже время держались друг от друга на приличном расстоянии. С каждым шагом они словно всё больше и больше отдалялись, и Ноне вдруг почему-то почудилось, что отделанные старой треснутой кафельной плиткой зелёные стены начали сдвигаться. Странно, подумала девушка, у неё вроде никогда не было клаустрофобии. Нонаме сама не заметила, что, оказывается, всё это время она задерживала дыхание: они наконец вышли на улицу, и девушка чуть не захлебнулась внезапно хлынувшим в лёгкие кислородом. — Фух, ну наконец-то, — она постаралась улыбнуться, дабы развеять слишком напряжённое настроение в пределах маленького пространства между ними тремя. — Никогда не любила эти больничные запахи. Так и хочется прийти домой и сразу помыть ру… — Нонаме, — глухо отозвался Шун. Разноцветные гетерохромированые глаза запнувшейся девушки посмотрели на него. Но тот отказался встречаться с ними взглядом, спрятав его под чёлкой. — Слушай, ты не могла бы отвести Юто домой? — Э? — девушка хлопнула глаза и повертела головой, перебрасывая взгляд с Шуна на Юто и обратно. — А что насчёт?.. — Пожалуйста, — Шун поглубже засунул руки в карманы плаща и вжал голову в плечи, пряча лицо за воротником. — Я вас потом догоню, — совсем тихо сказал он. — А… — Нона посмотрела на Юто. Та отсутствующим взглядом смотрела себе под ноги. — А, ну ладно… Пойдём, Юто-сэмпай? Нонаме осторожно взяла черноволосую девушку под локоть. Юто, пусть ничего и не говоря, всё же не стала сопротивляться. Нона посмотрела на её по-прежнему безэмоциональное лицо и подарила ей несмелую полуулыбку. — Ну ладно тогда, — Нонаме повернула лицо к Шуну. — Мы пошли. — Да, — глядя куда-то в сторону, в пустоту, механически ответил он. — У меня просто есть одно дело. Увидимся. Улыбка сползла с лица Ноны, оставив по себе лишь неспокойное выражение лица той, но девушка, немного помолчав, всё же сумела нацепить её обратно. Кивнув, она повлекла за собой по улице так ничего и не сказавшую Юто. Ветер ударил Шуна в бок, и парень поднял глаза, провожая им отдалявшуюся от него жутко тощую фигурку, тонкие линии её костлявых плеч, изрядно поседевший затылок. Он смотрел ей вслед и внезапно поймал себя на мысли, что терпеть не может, что комок раздражения разрастается в его животе при виде этой спины, всё время повёрнутой к нему. Когда два силуэта исчезли с его поля зрения, Шун, покачнувшись, сделал шаг назад. Наткнувшись задней частью ботинка на что-то каменное, парень, сквозь туманную дымку, затянувшую его соображаловку, плавно приземлился, сев на твёрдые холодные ступеньки больницы. Сгорбившись, подобно старику, Шун, спрятав лицо в руках, вцепившись пальцами в чёлку, тем не менее почувствовал себя маленьким ребёнком. Сколько раз в дуэли бешено колотилось его сердце, грозясь разорваться, с какой яростью его плоть терзали когти и клыки существ-дуэльных монстров, сколько часов он не знал роздыху вовремя бесконечных строительных работ… Сколько всего произошло. Но Шун мало мог припомнить моментов, когда он так давился слезами.***
Разноцветные глаза, — один жёлтый, другой зелёный, — время от времени поглядывали на шедшую рядом тёмноволосую девушку. Юто шла рядом, но, точно так же как и с Шуном, держась на определённой дистанции от Ноны. Аспидные глаза со всем свойственным им внешним равнодушием, взращённом в их обладательнице годами, смотрели прямо перед собой. — Что такое? — однако эти глаза всё же обратились к Ноне, но от взгляда этого той показалось, будто по линии позвоночника скользнул холодок. — Э? А. Ну, — глаза девушки забегали, пытаясь зацепиться за что угодно, пока их хозяйка пыталась судорожно сообразить, отчего от взгляда Юто, словно проникавшего ей сквозь кожу, к ней в лёгкие резко затруднилась подача воздуха. — Это… Так что там сказал врач? — Ничего особенного, — равнодушно промолвила Юто. — Просто кое-кому надо жрать больше. Она поморщилась; тень упала на лицо. Эта фраза казалась ей неким подобием небрежности, что, по законам любого фикшена, проливает свет на тщательно укутанную мраком тайну, которую носитель никак не собирался выпускать дальше чертогов своего сердца. — О, вот как, — шевельнула губами Нонаме, опустив взгляд в землю, глядя на каждый свой шаг по пыли. — Но… — несмелым щенячьим взглядом она посмотрела на Юто. — Выглядишь ты очень неважно. Очень-очень. Черноволосая прикрыла глаза и сделала глубокий вдох в попытке сдержать подкатывавший к горлу комок внезапного раздражения. Если многие люди пытались сделать из мухи слона, то в случае Юто это было диаметрально противоположным: она силилась сжать в крошечный атом всех демонов, терзавших её тело и душу. Сжать и спрятать — пусть это заставляло её насмешливо усмехаться самой над собой. Ведь это было все равно что спрятать земной шар в капсуле от киндер-сюрприза. — Всё нормально, Нонаме, — Юто в очередной раз соврала сама себе. И ей было как-то абсолютно безразлично, поверила ли ей девушка рядом с ней. Главное, что сама Юто в это поверила. Они шли по безликим серым улицам, вдыхая заносившуюся им в лица ветром пыль. Холодные потоки воздуха свежими струйками ласкали щёки Юто: девушка почти молилась сейчас, дабы они помогли прогнать прочь внезапно нахлынувшие налитые свинцом мысли. Её тусклые глаза мимолётом обратились к Нонаме, тихо взвизгнувшей, когда ветер приподнял её юбку, и она поспешила придержать её ладонью и разгладить складки. Сейчас эта рыжая девочка почему-то особенно как никогда казалась Юто существом из другого мира. Частично, можно сказать, так оно и было: в последнее время Хартленд не был её постоянным местом жительства. Каким-то, почти воистину чудесным образом, Нонаме нашла работу в соседнем городе. Девушка не распространялось особенно, в чём именно заключались её обязанности, но она упоминала, что ей хватает денег снимать крошечную квартирку на окраине города. Юто окинула внимательным взглядом Нону, приглаживавшую ладонями встопорщившиеся короткие волосы. Что ж, кем бы она ни работала, но денег ей хватало на приличную одежду, вроде этой шёлковой юбки-расклешёнки, опрятной бежевой блузки и весенних полусапожек из кожзаменителя. Внезапное чувство, зародившееся где-то под сердцем, подобно кислоте начало разъедать Юто. Она смотрела на эту девочку, у которой даже не было имени. Они с Шуном когда-то выбили её из рук фьюжеников едва живую. Неизвестно, то ли от стресса, то ли от травмы головы, но девчурка абсолютно не помнила ни кто она, ни даже на чьей она стороне. Слава Богу, Юто удалось убедить остальных, что, раз девочка терзалась фьюжениками до состояния почти что мясного стейка для их монстров-карт, то, скорее всего она определённо не представляла для них особой ценности. Была таким же мусором как и все эксизовцы. Нонаме. Это они с Шуном дали ей это имя. Вернее, они его ей даже не давали: просто, когда Юто внесла её в список членов их группы, то отметила её там как «No name», что превратилось, с позволения почти абсолютной косноязычности Шуна в английском, в «Нонаме». Юто смотрела сейчас на эту «Нонаме», и чувство под её сердцем стало невыносимым, почти как зубная боль. Некогда эта девочка сплошь и рядом была укрыта рваными ранами, которые не загноились почти с благословения богов. Голова её была выбрита наголо, вся в шрамах и струпьях. Ногти на руках и ногах вырваны с мясом, зубы выбиты, а в порезах на груди, локтях и ногах были мелкие осколки стекла. Юто была уверена, что и сейчас под одеждой девушки: под длинными рукавами и плотными колготами с уточками, под толстыми слоями ткани память кровавых дней сохранилась на её теле криво зарубцевавшимися глубокими шрамами. Как и у самой Юто. Но… Юто смотрела на неё; разъедающее её внутренности чувство достигло наивысшей точки. Да, Нонаме тоже была худощавая. Но её худоба не была такой, при виде которой у кого-либо могло начать щемить сердце. Сколько бы Нона не зарабатывала на своей работе, она всё же позволяла себе сносно питаться, смогла купить хотя бы самую дешёвую краску, закрасить седые волосы, которые немного отросли, прикрыв голый череп, и превратиться во вполне милую рыжую лисичку. Но самое главное: разноцветные глаза ловили солнце, отдавая его блеск каждому, кто в них посмотрит. Выцветшие аспидные глаза посмотрели на эту девушку, похожую на заново налившийся соками персик, пустым, бестелесным взглядом. То самое чувство укололо её в последний раз ржавой иголкой, прежде чем Юто поспешила своими слабыми руками придержать обсидиановые решётки клетки с рвавшимся оттуда наружу шипастым демоном, напоминающим ядовитый колючий клубок. — Сэмпай? Что такое? — лучащиеся искренностью глаза Ноны обратились к ней. Юто в подсознании сделала рывок, громогласный лязг прошёлся эхом по всему её существу, встряхнув каждый нерв, но она всё же захлопнула клетку с демоном, чуть не полоснувшим её по лицу острыми когтями. «Не время, Зависть, далеко не время. Не время, не место, не обстоятельства», — подсознательная проекция девушки с каждым словом, словно ударом по позвоночнику, сползала на колени, хватаясь за прутья клетки, словно утопающий, дрожа от рыданий. — Всё в порядке, Нонаме, — Юто в реальности подарила ей учтивую дежурную полуулыбку. Нонаме молча смотрела на неё. Юто показалось, словно в разноцветных глазах скользнуло неверие, но девушка всего лишь пожала плечами, и они дальше двинулись по улице. Юто прикрыла глаза и подставила лицо ветру, ласкавшему её кожу. Каждой клеточкой она чувствовала микро-частички влаги в воздухе весеннего дня. Так приятно… пока они не сменили свою кондицию на лёд. — Интересно, что там Куросаки-сэмпай? Он так заботится о тебе, — улыбка легла на губы Нонаме, когда девушка, заправив короткую рыжую прядь волос за ухо, вдруг решила оживить вновь нависшую над их головами мрачную молчанку. Острая вспышка схваткообразной боли, скрутившей желудок в спираль, пронзила и голову Юто. Тихо охнув, девушка сжала рубашку в том месте, где начал недовольно ворчать её кишечник. Юто затормозила, приложила руку к животу и закрыла глаза, концентрируясь на горячем пульсирующем ощущении взбесившихся нервных импульсов, сплётшихся в запутанный узел под её пальцами. «Шун», — толкнулась в её голове мысль в такт очередному болевому сигналу мозга к нервам. — Сэмпай? Что случилось? — Нонаме остановилась рядом и посмотрела на неё. В разноцветных глазах брезжило неприкрытое беспокойство. — Я… — немного помолчав, поджав губы, Юто глубоко вздохнула, откидывая осаждавшее её чувство боли, расплывшееся от живота по всему телу. Распахнув глаза, девушка в одночасье попыталась прогнать и навернувшуюся на обычно сухие глаза влагу. — Всё нормально, Нонаме. Она повернулась к девушке и снова вымучила деланную вежливую улыбку. Слишком механическую, дабы кто поверил в неё. Но это ничего. — Всё в порядке. Не имеет значения, что боль сжимает её хрупкое, как стекло, тело, объятием костяного дракона. Без разницы, что нервы её одни за другими рассекались острыми лезвиями-бритвами — она должна держать на лице «железную» маску. Не важно, что её сущность с каждым днём все больше и больше исчезала, серой краской осыпалась с холста, картины мироздания. «Всё нормально», — было её молитвой. Лишь так она черпала силы из глубин внутреннего колодца своей души. «Всё в порядке». Главное, что сама Юто в это верила.***
С какой стороны ни глянь, а сидевшего на ступеньках больницы Куросаки Шуна вполне можно было сравнить со скалой-Ниобой[1]. Слёзы скатывались по бледным щекам на колени, но парень совершенно не пытался их остановить. Когда в последний раз это было? Когда он вот так поскуливал. Подобно жалкому побитому щенку, как презрительно бы фыркнул Куросаки Теппей. О да, отец бы успел его отчихвостить до того, как упала первая слезинка. Пожалуй, это был единственный момент, где у него с мамой мнения категорически расходились. Папа, рослый, коренастый мужчина, всегда твердил, казалось, его вера в это была тоже тверда как камень, что мальчики на то и мальчики — негоже нюни распускать. Вот тогда-то мама и превращалась из милого цветочка в рассерженную орлицу: «Вот из-за этой вашей сдержанности вы и умираете раньше», — даже сейчас Шун слышал в голове колокольчик, её голос. В глубине души Шун всегда был согласен с матерью, она была его безусловным авторитетом. Но, поскольку ему всё же выпало родиться именно мальчиком, он старался следовать догматам мужской солидарности и слушать отца, чтобы, в противном случае, его слух не резануло грубое, как плевок, «Мамий несчастный». Что, правда, сейчас младший Куросаки вовсе не стыдился этого титула. Он сидел и плакал так горько, как может только очень маленький ребёнок. Столько слёз… Похоже, его стальная чаша терпения переполнилась, по стенкам пробежали змейки-трещинки, и вся эта горькая соль, которую он сдерживал в кладезях своего сердца, пока в ушах звенело от взрывов, а в ноздри забивался мерзкий смрад крови, вся она выплескивалась теперь наружу неудержимыми потоками. Только нет больше мамы, которая бы улыбнулась ему, прислонила к себе, давая ощутить почти весеннее тепло и нотки яблочного парфюма, и погладила по волосам, шепча, что всё будет хорошо. Есть только холодный кусающий за щёки ветер, студящий их, делая присутствие слёз ещё более ощутимым. И есть размытый образ наполовину седой девы в белоснежной раздуваемой ветром юкате. Странный бледный свет, то помигивающий, то затухающий, манит девушку к себе как завороженную. А что Шун? Странная сила почти вкопала его в землю; он не может сдвинуться с места и из-за сковавшего его холода, проскользнувшего в каждую его клеточку. Да что там, Шун не в силах даже кричать: огромный склизкий ком забил его горло, не давая даже нормально дышать. Проклиная всех на свете богов, Куросаки может лишь смотреть, не отрываясь, на развевающиеся ветром волосы, белую одежду, на спину всё удаляющейся от него Юто. Его серия тяжёлых вдохов-выдохов — её шагов к призрачному свету. Тень, которая обычно, чем ближе к свету тем чётче, её тень напротив — тает всё больше и больше, и, когда её хозяйка приблизилась к мистическому мерцанию, вовсе растаяла. Ибо этому свету, сиянию мира Ёми, законы физики человеческого мира совершенно нипочём. Слёзы, мутные, как и состояние его сердца и головы, скатывались со щёк ручейками, соединялись на кончике подбородка и срывались вниз, падая Шуну на колени. Но сил ему не хватало даже на то, чтобы стиснуть зубы и сжать руки в кулаки, не то, чтобы попытаться остановить их. «Юто…» — проклюнулось сквозь туман его безмыслия это имя. Дура. Идиотка. Тупая. Тупая, глупая баба. Ну вот что, что она творила? Шун прокусывал губы до крови, но солёный привкус слёз снова и снова размывал зачатки соображений. А сердце болело, сжималось в груди, кровь шумела в висках. Из-за этой окутывавшей его тело боли, словно волны океана, в котором Шун уходил на дно безысходности, он вовсе и не услышал со скрипом открывшихся и закрывшихся дверей за спиной, шаркавших на ступеньках шагов, не почувствовал твёрдое прикосновение морщинистой сухой ладони к своему плечу, не уловил такого характерного запаха больницы, которым до мельчайшего волокна пропитаны медицинские белые халаты. — Может, прекратишь уже, ребёнок? — сиплый голос, в котором еле слышно звенели стальные иглы, лишь его звучание заставило Куросаки вздрогнуть и слегка приподнять голову, являя миру распухшее от слёз красное лицо. Иссохшая фигура, дряблая свисающая на шее кожа, унизанный сеткой глубоких морщин лик. Волосы, собранные в безупречно гладкий, без единого небрежно торчавшего волоска, пучок на голове, прищуренный правый и широко распахнутый левый глаз цвета крыжовника, навевающий мысли о наведённой порче. Эта кривая линия рта, вздёрнутая одним уголком вверх, отчего создаётся иллюзия вечной усмешки — всё в этой женщине напоминало о тех старых ведуньях, знахарках и ведьмах, что одним словом, одним взмахом пальца могли ввергнуть целые города в хаос пожарищ, голода или чумы. — Каэдэ-сэнсэй… — прошептал Шун, глядя на склонившуюся над ним старуху. — Успокойся, мальчик, — но одно мягкое, почти ласковое, слово и протянутый платок, развеяли этот зловещий образ, оставляя просто старую акушерку, поспособствовавшую появлению на свет многих жителей этого города. — Пойдём, — она похлопала его твёрдой ладонью по плечу, развернулась спиной, и, кивком указав следовать за ней, пошла вверх по лестнице. Когда ответная реакция не послышалась ей, она обернулась через плечо: — Тебе надо выпить немного воды. А то гляди, какое лицо красное. Она скрылась за дверью, а у Шуна, всё ещё чувствовавшего, как рёбра болят от бесконечных всхлипываний, возникло ощущение, будто к его рукам и ногам кто-то привязал тоненькие серебряные ниточки, превратив его в подобие марионетки. Неведомо кем управляемой куклой почувствовал себя Шун, когда ватные ноги подняли его зад с холодных ступенек, двинулись по ним вверх, и онемевшая рука потянулась к ручке, открывая дверь. Она громко захлопнулась за ним, но Куросаки по-прежнему словно находился в тумане, неспешно снуя вдоль по длинному коридору, почему-то выдававшемуся ему ядовито-зелёным, как дно какого-то болота. Сознание проклюнулось лишь тогда, когда на дверь с табличкой «Каэдэ Орьё, гинеколог» упала его собственная искаженная, чернее чёрного тень. Липкий пот скатился с виска каплей, во рту пересохло, но, неведомо каким образом, Шун как-то умудрился использовать свои резервные силы для тихого стука. Ответное «Да» ударило его слух своей громоподобностью, — Шуну вообще всё сейчас казалось гиперболизированным, — но он таки решился открыть эту дверь и войти в кабинет. Проморгавшись от яркого света после тёмного коридора, Шун увидел Каэдэ-сан, стоявшую у окна спиной к нему. Ветер подвеивал сквозь приоткрытую форточку, покачивая занавески и ширму, за которой находилось гинекологическое кресло. Сизые же струйки дыма от сигареты в пальцах врачихи выпархивали наружу. — В-вы курите? — возможно, это не самый лучший первый вопрос, но сейчас Шун ничего другого придумать и не мог — его мысли ещё не выбрались окончательно из тумана. — Удивлён, да? — выпустила очередное колечко дыма Каэдэ-сан. — Вот видишь, как бывает: знаешь, что это плохо и не стоит так делать, но делаешь. Просто чтобы нервы успокоить, — длинные сухие пальцы затушили сигарету в пепельнице на стоявшем рядом столе, заваленном бумагами. — Ладно, — она повернулась к нему, присела на свой стул и кивком указала на тот, что перед столом. — В ногах правды нет. Шун не сел — буквально рухнул на предложенное место, словно кто в одночасье обрезал все те державшие его ниточки. Ему была протянута пачка сигарет, но он вежливо отказался. В этот момент ему почему-то вспомнилась Юто. — Так что там так психанул на Окинаги-сэнсэя? — спросила Каэдэ-сан, пробегаясь по Куросаки взглядом-сканером. — А? — хлопнул глазами Шун, сам себе чем-то напомнив барана. — Твой концерт был слышен и на этом этаже, — передёрнула плечами докторша, спрятала пачку в карман халата и расцепила пальцы, уронив сигарету в пепельницу в кучку пепла и бычков. — Похоже, тебе трудно даются спокойные разговоры, парень. Что щёлкнуло внутри, сорвалось, будто долго сдерживавшаяся пружина. Оно ожгло лёгкие Шуна, не дав ему нормально выдохнуть, освободить напрягшиеся от горячего пара лёгкие. Злость громыхнула ударом кулаков по деревянной поверхности стола. Каэдэ-сан, доставшая из другого кармана маленькое зеркальце, скосила взгляд на сгорбившегося парня, почти что скрипевшего зубами. — Он сказал: у Юто дизентерия. Какая-то тяжёлая. Но… Но здесь ей ничем помочь нельзя. Мол, нету условий для нормального лечения… Шун замолчал, ещё больше оскалившись. Гнев заполнил его грудь горячим воздухом. В голове всё мутнело. Слова просто отказывались сплетаться в предложения. Каэдэ Орьё-сан продолжала «сканировать» его внимательным взглядом холодных зелёных глазах. Ничего не говоря. Скрипнул стул. Она поднялась и, не торопясь, прошлась в другой конец комнаты, к не работавшему, укрытому ржавчиной умывальнику. Одна из трёх больших бутылей с водой оказалась в её руках. Звук переливания её содержимого в две чашечки влился в уши низко опустившего голову Куросаки. Тихий цокот каблуков пробился сквозь звеневший в его сознательном эфире белый шум, одна из чашек оказалась прямо у него перед носом. — Держи, — приказала Каэдэ-сэнсэй тоном, не терпевшим возражений. Шун взглянул в зелёные строгие глаза, кивнул и принял чашечку в свои слегка дрожавшие руки. — Ну, — врачиха обошла стол и вновь села на своё место, пригубив немного жидкости из своей чашки. — Насколько я расслышала, Окинаги-сэнсэй посоветовал тебе оптимальный вариант, где искать помощи? Только поднёсший в очередной раз край чашки к губам Куросаки дёрнулся, чуть не выплеснув влагу себе на воротник, а Каэдэ-сэнсэй сузила глаза. — Верно, значит? — она вцепилась в эту его реакцию, словно щипцами, твёрдо намерившись вытянуть из Шуна ответ. Ничего не говоря, Куросаки замер под этим взглядом-крыжовником. Теперь он прекрасно понимал, почему эта женщина пользовалась таким уважением в Хэртлэнде и за его пределами: её взгляд словно просачивался в каждую клеточку, проникал под кожу, волей-неволей вынуждая собеседника выворачивать перед ней всю душу, выговариваться обо всём, что беспокоит. Ходили слухи, что семейство Каэдэ имело в своей родословной цыганские корни. И сейчас Шун мог убедиться, что, возможно, в них и могла быть доля правды: рыжеволосая от рождения, зеленоглазая, со взглядом-рентгеном и подобным семейным древом — чем не чернокнижница? — Да, — вымолвил Шун, застыв взглядом на глазах врачихи. — Окинаги-сэнсэй посоветовал одну больницу, где могут быть вменяемые условия для госпитализации, выхаживания и лечения. Однако… — Однако? — сощурилась Каэдэ-сэнсэй в ответ на внезапное молчание парня. Шун моргнул и, с тяжёлым сердцем, уныло отвёл взгляд в сторону. — …Это в Окадзаки, — понизил голос он. Что-то непонятное сверкнуло в глазах Каэдэ-сэнсэй, но Шун не обратил на это внимание, затянувшись в трясину собственных тяжёлых мыслей. Врачиха откинулась на спинку стула и провела пальцами вдоль линии подбородка. — Окадзаки, говоришь? — задумчиво произнесла она. Ответа не последовало, и, вздохнув, сэнсэй хлопнула себя по ногам и поднялась. Нависшую в воздухе густую, словно масло, тишину нарушали только звуки её шагов. Каэдэ-сэнсэй, сложив руки в замок за спиной, сделала несколько в сторону окна, обратно к столу, к небольшому металлическому шкафчику, где хранились всякие документы. Открыв один из ящиков, она бросила быстрый взгляд на Шуна. Тот сидел, сгорбившись, и молча смотрел в пол злым, или так может показаться на первый взгляд, а на самом деле совершенно отсутствующим сухим взглядом. Видно было, насколько высокий лоб омрачился тяжёлой думой. Каэдэ-сэнсэй, по-прежнему без единого слова, мысленно себе о чём-то кивнула и вернулась вниманием к содержимому ящика. Длинные худощавые пальцы пролистали несколько маленьких тек, пока не наткнулись на искомое, выудив его наружу. Врачиха вновь вернулась на своё место за стол и, открыв пыльную папку, принялась водить пальцем по страницам, словно что-то ища. — Насколько же всё тяжело, мальчик? — её глаза быстро бегали по строчкам. — Что?.. — Примерное состояние твоей… подруги, — была перевёрнута ещё одна страница. Шун оторвал подбородок от груди и посмотрел на врачиху. Слабое свечение мелькнуло в бесцветных лицах. Куросаки выглядел так, словно за одну ночь постарел годов на десяток. — Юто?.. — тихо начал он. Речь была слишком маловнятной, и Каэдэ-сэнсэй довелось прислушиваться внимательней: — А… Окинаги-сэнсэй осмотрел её. Общее недомогание на фоне сильного истощения. Обезвоживание. Понос, — всё это он говорил хмурым монотонным голосом. — А ещё среднетяжёлая дизентерия… наверное. Может быть, уже пошла в тяжёлую. Точнее он не смог сказать. Стёкла очков, которые надела Каэдэ-сэнсэй, многозначительно блеснули, когда взгляд глаз-крыжовников поднялся на парня, но затем быстро вернулся к вырванному из какой-то тетради листу. Ручка второпях стала выводить на бумаге некие слова. — Понятно. Тогда не стоит откладывать тебе с этим делом, — Шун поднял глаза, но врачиха была занята кропотливым написанием чего-то. — Это, конечно, не моя специализация, но могу сказать, парень, что если это, упаси Господи, тяжёлая форма заболевания, то весьма вероятны многие осложнения. — Осложнения?.. — сердце парня замерло. — Да, — выдохнула сэнсэй, не отрываясь от своего письма. — Причём они могут быть довольно тяжёлыми. От почек до сердечнососудистых хворей и пневмонии. Эти слова, точно гроза, ударили в Шуна, расколов его на тысячи осколков. Словно ёж поднял голову в животе и злобно выпустил иглы, пробив даже внешнюю оболочку. Разум парня визжал как сумасшедший, рассудок рассыпался на кусочки. Пальцы, беспомощно раздвинутые, повисли, окаменели; Каэдэ-сэнсэй, сделавшей последний штрих, поставив на листе бумаги печатку, пришлось почти силой раздвинуть ладонь Куросаки, чтобы всунуть туда жёлтовато-грязный белый конверт. — Эй, парень! Очнись! — рык докторши, толкнувшей его ладонью в плечо, подействовал на него не хуже пощёчины; Шун часто-часто заморгал и широко распахнул глаза. Ничего не понимающим взглядом он посмотрел на Каэдэ-сэнсэй, а затем на конверт в своих руках. Врачиха кивнула, опять поднялась со своего места и, повернувшись к парню спиной, подошла к окну. — Там несколько записок, — начала объяснять она, достав пачку сигарет, выудив одну и щёлкнув зажигалкой, вытянутой из нагрудного кармана, перед кончиком. Затянувшись, она легко выдохнула первое колечко дыма. — Когда вернёшься домой, посмотришь. А когда доберётесь до Окадзаки, покажёшь ту, что с печатью и подписью, главврачу. Он поймёт, и тогда вам просто останется следовать его указаниям. Шун сидел так, широко раскрытыми глазами глядя на докторшу, будто долгое время он находился под водой, на большой глубине, а тут резко вынырнул на поверхность. Лёгкие распирало от сильно нахлынувшего кислорода. Шун даже почувствовал, словно его начавший покрываться ржавчиной мозг в один момент сбросил с себя коррозию. — Каэдэ-сэнсэй… вы… — только и смог открыть рот он, будто выброшенная на сушу рыба. — Ради бога, парень, — выдохнула дым врачиха. — Давай только без дебатов сейчас, ладно? — она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Свет, проникавший сквозь вялую листву деревьев за окном, создал вокруг худосочной фигуры сэнсэй мягкий ореол. — Меньше слов — больше дела. Не благодари меня, — она сделала ладонью жест «стоп», когда Шун опять открыл рот. — Это можно сделать и позже. Тебе стоит поторопиться и отыскать, где бы взять транспорт, потому как затягивать с этим делом крайне нежелательно. Шун смотрел на Каэдэ-сэнсэй, замерев и почти не дыша. Лихорадочно он искал слова благодарности для этой женщины, но мысли, ранее застывшие, словно во льдах, теперь безумно скакали, отказываясь сформироваться во что-то конкретное. Пожалуй, спроси его сейчас даже такое простое, как его зовут — он бы и этого не вспомнил. — А, вот ещё что, — сэнсэй вытащила сигарету из зубов, затушив её о пепельницу, и снова подошла к шкафу с документами, открыв на этот раз другой ящик. — Держи, — она подошла к Шуну и положила в его руку баночку с таблетками. — Там их, правда, осталась всего половина. Я получила их около трёх месяцев назад, но срок годности у них ещё не вышел, так что всё в порядке. Это от поноса, — ответила врачиха на вопрос в глазах Шуна. — Я хоть и акушер-гинеколог, но со всякими расстройствами тоже нередко имела дело. Их можно и на голодный желудок принимать. Если девушку начнёт мутить, давай ей их, и полегчает где-то на несколько часов. Это дорогие лекарства, — Каэдэ-сэнсэй улыбнулась, — но я их получила почти даром, когда ездила в соседний город. Опытные гинекологи, как-никак, на вес золота. Если можно как-то описать взгляд, которым сейчас Куросаки смотрел на врачиху, то это воистину был взгляд, которым обычно одаривают некоего обожествляемого идола. Уловив это, Каэдэ-сэнсэй улыбнулась уголком рта. Иной подумал бы, что это выражение колит злобой, но, на самом деле, ни одна улыбка не сравнилась бы такой излучаемой чистой искренностью и сопереживанием. — Хорошо, мальчик, иди домой, — она вновь обернулась к Шуну спиной и, подойдя к окну, вытащила ещё сигарету. — Желаю удачи. Ступор и оцепенение разом слетели с Куросаки. Он поднялся со стула, тяжело, словно просидел неподвижно сотню лет, и, держа в руках баночку и конверт, будто это были золотые слитки, медленно направился к выходу. Остановившись у двери, Шун оглянулся через плечо, на стоявшую в свете сэнсэй, и, вспомнив самый яркий жест японского приличия, обернулся и низко поклонился ей. — Сэнсэй… Огромное вам спасибо. — Да-да, — она стояла спиной к нему и, поднеся к губам сигарету, скрывала куда более изящную улыбку, такую, которая из подобия ведьмы превращала её в добрую крёстную фею. Но этого сэнсэй решила твёрдо не показывать. — И тебе счастливо, парень. На долю секунды Шун опять оцепенел, но, снова сделав вежливый поклон, покинул кабинет. И когда дверь за ним закрылась, Каэдэ-сэнсэй улыбнулась ещё шире и вынула сигарету изо рта. Нет, на этот раз она не курила. «Я понимаю тебя, парень, — подумала она. — Ведь если мальчики так плачут — то только за любимой женщиной». Тяжело вздохнув, сэнсэй долгим тяжёлым взглядом посмотрела на невзрачную фотографию в треснутой деревянной рамке, всё это время стоявшую к Шуну задней стороной. Из-за бережно протёртого старого стекла женщине улыбался миловидный рыженький мальчик с веснушками и удивительными зелёными глазами. На обаятельном личике светились ямочки от яркой улыбки. Он радостно обнимал большого красивого сенбернара. Слёзы навернулись на зелёные глаза Каэдэ-сэнсэй: её мальчик, он был её поздним и единственным ребёнком. Она никогда не была замужем, и этот ребёнок был её единым подарком и радостью в жизни. Их любовь была взаимной: он был хорошим, послушным мальчиком. Он решил твёрдо идти по стопам матери, поступив в мед. Он как раз шёл на красный диплом… пока проклятая карта-ловушка врага не оторвала светлую головушку от тела, оставив бедную мать одну с навеки остекленевшими глазами, в которых читалось тихое «Прости. Не оправдал надежд». Одинокая скупая слеза скатилась по старому морщинистому лицу. Остальные она выплакала за все эти годы, за каждый чудом прожитый день. И от этой боли, пропаривавшей её сердце острыми осколками памяти, её не спасали даже сигареты.***
Он был словно в тумане, даже не заметив, как вернулся обратно в стылый ангар. Там его уже ждали. — А, сэмпай, — Нонаме прошептала это, стараясь не нарушить с трудом установленную мирную тишину. Она сидела на краешке тахты, а за её спиной, повернувшись набок, спала плотно завёрнутая в одеяло Юто. — Ей скрутило живот, — Нона бросила на неё взгляд, пока Шун, придвинув стоявший неподалёку табурет, сел рядом. — К счастью, я вспомнила, что в аптечке, в мотоцикле, у меня имелось немного активированного угля. Она приняла немного таблеток, и ей полегчало. Я пыталась накормить её, — разноцветные глаза печально взглянули на почти полную тарелку картошки сверху, на тумбочке тахты, — но она съела совсем немного. Потом её склонило в сон. Ну и… Девушка погрустнела. Как-то виновато опустила глаза; сожаление плескалось на самой их поверхности. Слишком тяжело было смотреть на Юто, сцепившую, словно в боли, пальцы на подушке. Её губы плотно сомкнуты в кривой линии, на желтовато-бледном лице — измождённость, не видно ни следа покоя, веки и пальцы время от времени подрагивали. Одна рука, согнутая в локте, кистью покоилась возле лица, вторая лежала немного повыше живота. Юто лежала, не двигаясь, лишь порой её тело сотрясал вздрагивающий рефлекс, заставлявший сердце Шуна больно колоть в груди. Нона удалилась сделать немного чаю, а Шун пересел к Юто на постель. На языке стало невыносимо горько, стоило ему бросить взгляд на тумбочку, на почти не тронутый обед и упаковку с таблетками. В груди возникло чувство такой тяжести, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Странное наваждение волной накрыло Шуна: он наклонился к Юто поближе, плавно провёл пальцам по растрепавшимся волосам. Такие сухие и жёсткие… Шун не смог удержаться и, спёршись на локоть и дёрнув одеяло немного вниз, положил подбородок на её плечо. Он коснулся кончиком носа её рубашки, и ему словно на яву показалось, потому как в реальности это было невозможно, что от девушки веяло едва уловимыми нотками фиалок. Сожаление надавило парню на грудь: если бы только она была здоровее — её спящий вид вполне можно было бы назвать милым. Да… Но почему-то Шуну было всё равно: даже в болезни она казалась ему изящно написанной иллюстрацией той самой девы самурайских кровей, которой девушка так восхищалась когда-то. Ужасная мысль, упрекнул себя Шун. Нет. Ему всё же хотелось видеть Юто здоровой. Лицезреть румянец на её болезненно бледных щеках. Неожиданная решимость, такая, с коей он раньше бросался в дуэль не на жизнь, а на смерть, щёлкнула, словно искра от спички, в сознании Шуна, и он, взвесив все «за», — а они разгромили числом «против», — вплотную прислонился губами к её уху, щеке и… — Сэмпай? — негромкий голос и осторожный шаг цокотавшими каблучками пустили по его спине табун мурашек, заставив отпрянуть от Юто. Нонаме, держа в руках две чашки, присела на табуретку, где ранее сидел Шун. — Извините, заварки было совсем мало, — тихо заговорила девушка, передав ему одну чашку с не слишком горячим бледным напитком. Тот кивнул, взяв посудину, и Нона поднесла свою к губам; лёгкий пар хлестнул её по щекам. Она сделала первый глоток. — Так что там? Где вы были? Шун замер с краешком чашки у губ. Он посмотрел на своё бледное отражение в чае, и в мыслях промелькнул его вид там, на ступеньках, где он сидел и лил крокодильи слёзы. Сейчас же его внимательно рассматривали разноцветные глаза напротив, из-за чего смятение неприятно кольнуло ему в ребро. — Просто, — Шун прикрыл глаза, избегая взгляда Ноны, и сделал глоток. — Встретился с Каэдэ-сэнсэй. — Каэдэ-сэнсэй? — Нонаме удивлённо хлопнула глазами. — Каэдэ Орьё? Это та, что акушерка? А зачем? — вдруг её взгляд мельком скользнул и остановился на спавшей Юто. — Ооо… — губы Ноны отлично визуализировали этот звук, но, вспомнив о приличиях, девушка прикрыла рот ладошкой. — Но… Как же?.. Юто-сэмпай в таком состоянии?.. — Мм? — Шун поднял на неё глаза, делая очередной глоток и непонимающе глядя на лёгонько налившиеся краской щёки девушки. Нона постукивала ноготками по чашке в своих руках; быстро-быстро бегали её глазки, отказывавшиеся почему-то встречаться с теми, что напротив. Мысли в рыжей головушке прыгали как те цикады, что завели сейчас свои песнопения где-то прямо в этом помещении. — Ну… это… — краска на лице стала гуще, разноцветные глаза наконец выстрелили в Шуна робким взглядом. — С-сколько недель-то?.. Куросаки ничего не понял. Сначала. Но как только соображаловка услужливо сопоставила для него в сложении понятия «акушерка», «недели» и робкие взгляды, которые Нона бросала на Юто — кровь закипела у парня в жилах, ударив жаром в лицо. Сколько сил ему пришлось потратить, дабы взять под контроль лицевые мышцы и не позволить уголкам губ поползти вверх. Нет, выглядеть дураком он не собирался. Пусть даже мимолётная мысль о том, что Юто могла носить под сердцем его ребёнка… — Нет, — как можно спокойней ответил Шун, глядя вниз какими-то пустыми глазами. — Я просто случайно столкнулся с Каэдэ-сэнсэй. Так, поговорили о том, о другом и… Вновь дёрнувшаяся во сне Юто, ненароком задевшая его спиной, вызвала напоминание, обдавшее Шуна изнутри жаром. Со скоростью, будто ему кто в спину выстрелил рогаткой, он, прежде случайно выплеснув немного чая на плащ, что обязательно оставит пятно на синей ткани, поставил чашку на тумбочку тахты и принялся шарить по карманам. Один, второй — нашёл! — Вот, — вытянув конверт, он протянул его Ноне. — Каэдэ-сэнсэй дала мне это. — Что это? — сделав ещё глоток, девушка взяла его, протянув чашку Куросаки, чтобы он поставил её к своей. Она посмотрела на парня, но вербального ответа не последовало: Шун просто пожал плечами. Эта неопределённость заинтриговала и саму Нону: её пальчики быстро вскрыли конверт. В нём оказалось три небольших тетрадных листа, один целый и один, разорванный на две половинки. Вытянув их, Нонаме положила конверт себе на колени и начала внимательно изучать содержание написанного. Глаза бегали по строчкам с такой быстротой, что Шун невольно удивился, успевал ли её мозг воспринимать информацию. Первый листок. Второй, третий — и вот, кажись, Нона почти подходила к концу. С каждым прочитанным словом уголки её губ поднимались вверх. — Слушай, это ведь… — последний лист оказался у неё на коленях; с каким-то не верящим выражением Нона посмотрела на эту кучку бумаги. Её голос затих, подозрительно напоминая затишье перед чем-то большим. Что оказалось правдой на все двести — разноцветные глаза в мгновение вспыхнули, как две лампочки. — Просто потрясающе! Но неизвестно из-за чего нахлынувший энтузиазм пресёкся широкой пятернёй Куросаки, со скоростью звука захлопнувший широко улыбавшийся рот Нонаме. Грозно шикнув, он кивнул в сторону тихо хмыкнувшей и почесавшей предплечье Юто. — Фивфинифе, — профукала Нона и выдохнула, когда ладонь перестала зажимать ей ноздри. — Но эта Каэдэ-сан… — лицо девушки стало довольно зажмуренным, но она постаралась не допустить той же оплошности и понизила голос до шёпота: — …просто чудо. Ей в ответ представился вопросительный взгляд и вздёрнутая вверх бровь. Тогда Нона вздохнула, покрутив головой, точно размяв шею, и, встряхнув короткими волосами, подняла один из листов и сунула Шуну в руки. — Так что это? — спросил он, бегло пробежав взглядом по строчкам, остановившись на фиолетовой печатке в конце написанного и росписи, оставленной резким размашистым почерком. — Ох, сэмпай, право слова, вы такой… — пырхнула Нонаме, отчего её чёлка взвилась вверх; девушка хлопнула себя по лбу, оставив «лёгкий отпечаток». — Эх. Ладно. Давайте с самого начала, первое письмо…***
Ночь вступила в свои права, тяжёлым чёрным покрывалом ниспав на Хэртлэнд. В голове уложившегося в постель Шуна продолжали жужжать все те объяснения насчёт писем Каэдэ-сэнсэй, предоставленные ему Ноной. Слова, слова, слова… Много слов короче. Но эти слова сами по себе не имели никакого веса для Куросаки — они отягощали его голову лишь потому, что все были связаны красными нитями с этой лежавшей возле него спавшей женщиной. Рассеяно поглаживая её по волосам, он предавался многочисленным подсознательным импульсам, всем чувствам, что возникали под его сердцем от прикосновений к этим сухим, жёстким прядям, рассыпанным на плоской подушке-валике. Бледный лучик, брошенный луной, серебрил седую прядь. На меловом лице по-прежнему лежала печать чудовищной усталости. Почему-то больше всего Шун боялся того, что, когда Юто проснётся, её мутные глаза могут посмотреть на него так, словно не узнают его. Порой её обескровленные губы беззвучно шевелились, точно она читала какую-то молитву. Прислонив к ней ухо, Шун всё равно не мог услышать её слов, потому про себя решил, что она просто бредит во сне. А вот к нему сон не соизволял придти. Шун мог чувствовать, как под глазами уже набухали мешки, вырисовывались синяки. Он опирался на локти, которые грозились вот-вот его подвести и уронить всё его ставшее слишком тяжёлым тело на матрас. Однако сон так и не приходил к нему, но он и не жаловался: ему вовсе не хотелось смыкать глаз. Он должен был следить за мерным дыханием Юто. Ведь больше того, что, проснувшись, она может его не узнать, он боялся, что она вообще может не открыть глаз. Поэтому Шун просто поглаживал её волосы, время от времени наклонялся поближе, ероша лиловую чёлку, целуя горячий высокий лоб. Иногда, улыбаясь, проводил тыльной стороной ладони по её щеке, заправлял прядь волос ей за ушко, касался губами мочки уха, обжигал дыханием её шею и линию челюсти. Переплетая их пальцы, он целовал её губы, обветренные, но столь ему желанные. Его ладонь оглаживала её бедро, скользила к груди, сжимая её, отчего Шун жмурился, ощущая, как напрягалась упругая мышца, но больше его слух услаждало мерное сердцебиение. Тук, тук, тук… Такой милый звук. Говоривший о том, что она жива. Это и было сейчас Шуну важнее всего: знать, что эта девушка дышит, что она тёплая, что она может открыть глаза и сонно улыбнуться ему. Ему даже было сейчас не так беспокойно от её предполагаемой, наверняка не слишком одобрительной реакции. Он мягко водил кончиками пальцев по её груди, перешёл к рёбрам… и улыбка сползла с его лица, на сердце словно в одно мгновенье вспыхнула морозом зима. Сглотнув слюну, Шун провёл пальцами вниз, к запавшему животу; создавалось впечатление, что ещё немного — и там вполне могла появиться дыра. Тяжело выдохнув, парень положил ладонь на эту впалость. Верно Юто когда-то подобрала выражение: «живот, присохший к позвоночнику» — сейчас оно почти соответствовало реальности. Это чувство ожигало Шуну подушечки пальцев, вынуждая его прикусить губу чуть ли не до крови. Чисто случайно он надавил на живот пальцами чуть сильнее… Этот толчок врезался в его память, как та самая первая разрезавшая небо молния, которую он увидел в далёком детстве. Он помнил, как упоение тогда запульсировало в его венах, навсегда записав в память этот момент — точь-в-точь как сейчас. Шун наклонился ближе и закрыл глаза; всё отошло куда-то на второй план, оставляя в абсолютной пустоте одного парня и очередной едва уловимый звук в животе Юто. Тук, тук, тук… Шун приподнял веки, тяжёлые от сумасброженной неги; его голова лежала на чреве Юто; в ухо вливались тихие отзвуки толчков. Он знал, что это на самом деле всего лишь кишечник — иногда по ночам, когда ладонь оказывалась на его собственном животе, он тоже слышал эти едва уловимые постукивания. Но они не отзывались в его сердце так, как эти, внутри Юто. Тук, тук, тук… «Сколько недель-то?..», — вспомнились слова Нонаме под аккомпанемент сиих звуков жизни и тихого голосоведения цикады. Наконец сон опустился на голову Шуна, прикрыв его веки. И к тому времени как над серым городом забрезжил рассвет, касаясь жёлто-розовыми лица парня, он уже точно знал. Юто. Эту упрямую женщину-смертницу он не отпустит никуда.***
— Выглядишь просто очаровательно! — ахнула девушка в длинном розовом платье, всплеснув ладонями около щеки. — Такая обворожительная… Красавица! — умилилась вторая, приложив ладошки к лицу; букетики жёлтых цветов красовались вокруг запястий. — Этот наряд тебе очень к лицу, дорогая, — согласилась сидевшая на диване неподалёку женщина. Девочка посмотрела на маму в лучах солнца, бурным потоком вливавшегося в комнату с белоснежными стенами, отбиваясь зайчиками от небольших мраморных колон и сияя искорками в раскосых цитриновых глазах. Маминых глазах. Мама сегодня была такая красивая в длинном нежно-лиловом платье, идеально сидевшем на точёной фигуре; через плечо перекинутый светло-сиреневый шарф, из какой-то лёгкой, почти воздушной, ткани; длинные чёрные волосы собраны в пышный колосок, лиловая чёлка аккуратно зачёсана набок; такая благородная полуулыбка словно лучиком луны озаряла белое лицо, светясь ярче россыпи аметистов на увесистых серёжках каплях и серебра единственного браслета на левой руке. — Прекрасная, как и подобает июльской невесте, — губы, тронутые лёгким слоем лиловой помады, выгнулись в искренней улыбке — маленьком подарке для крутившейся у зеркала в полный рост девушке. — Правда? — она резко остановилась; юбки и серебристая сеточка на пышном платье по инерции ещё дёрнулись прежде чем встать в обычный вид. — Ох… — одной из подружек пришлось поправить ей сбившуюся с золотистых локонов фату. — У меня сердце так бьётся — того гляди выскочит, — на щёчках засветился румянец. — Да не волнуйся так, — рассмеялась мама, поднявшись с дивана и, подойдя, цокая каблучками, к невесте, поправила ей покосившуюся на лифе корсета розу. — Это нормально. Они обменивались ещё какими-то мелочными фразами и смешками, а маленькая девочка в пышном сиреневом платьице со множеством серебристых рюшек и бантиков всё сидела на диване, глядя на них, время от времени хлопая большими аспидными глазками. Пышная ткань наряда казалась малышке немного неудобной — она привыкла к более лёгким материалам в повседневности. Но ей всё же нравился огромный, так напоминавший бабочку, бант на завитых и щедро покрытых лаком с блёсточками кудряшках — обычно девочка заплетала свои длинные волосы в косичку. Сейчас малышка находилась в этой белой, идеально стерильной комнате, той самой, где наряжали девушек для самой трепетной, сладкой сердцу церемонии в их жизни — свадьбе. Улица за широко распахнутым окном дышала июльским ветерком. В безупречно чистых небесах, высоко-высоко, парили бабочки-капустницы. Сегодня женился дядя девочки. Один из её родственников по папиной линии. Церемонию можно было провести и на их родине, в Англии, но, посчитав, что место их постоянного жительства там будет неудобным, чтобы собраться всей родне, празднества было решено провести тут, в Японии, пока дядя был здесь, работая с отцом малышки в рамках исследований. Девочка сидела, едва сдерживаясь, дабы не болтать ногами, этим самым пачкая белую обивку дивана. Да, пренебрежение порой манерами твёрдо сидело где-то в её подсознании. Том самом, мальчишеском, что было зарождено в окружении всех тех многих мужчин её семьи: отца, его брата, дедушки, многочисленных дядь. И мама — поэтому мама была для девочки, даже названной мужским именем в угоду желанию папы иметь сына, мама была тем самым заботливым садовником, взращивавшем в её тонкой душе семена женственности. Серые глазки, сегодня даже слегка подведённые тушью, переводили взгляд с будущей, почти настоящей, тёти на маму. Да. Мама была очень красивая. Но сегодня она, прекрасная яркая луна, не имела права затмевать собой солнце — невесту. Крохотный чёрный котёнок на дне души поднял голову и, тихо шикнув, царапнул когтями по ускоренно бившемуся сердечку, заставив маленькие руки сжаться в кулачки. — Ну, где вы там? — родной голос заставил девочку вздрогнуть и поднять глаза. Через приоткрытую дверь в комнату заглянул её отец, красивый блондин со словно затянутыми льдом глазами, сам выглядевший в аккуратном белом смокинге почти как жених. — О, Мадлен. Выглядишь чудесно, — улыбнулся он невесте; на самой поверхности ледяных глаз промелькнуло подлинное восхищение. — Благодарю вас, мистер Кай, — хихикнула девушка, смущённо прикрыв накрашенные розовым блеском губки свадебным флердоранжем. — Мадлен. Дамы. Нам пора, — мама с улыбкой посмотрела поочередно на невесту и её подружек. — Да, миссис Ди, — коротко хохотнули они.***
Эта поступь, этот мерный шаг — наверное, это именно его именовали «поступью судьбы». Они шли к маленькой церквушке впереди. Ароматы пёстрых цветов в прозрачном летнем воздухе кружили голову. Громко били колокола, провожая почти молодожёнов в новую жизнь. Солнце находилось в самом зените, и щурившейся девочке казалось, что они шагали прямо на свет. Совсем мало внимания она уделяла белым лепесткам, словно крохотным перышкам, взмывавшим с её ручки в воздух, вслед длинному шлейфу невесты. Вот они вошли в старое, обвитое плющом, здание костёла. Сквозь высокие цветные витражные окна свет дивно проникал в помещения, рисуя на мраморном полу лики ангелов. Просторный зал, музыка по которому лилась, звеня чудным эхом, был украшен цветами и лентами. Девочка ступала по красной дорожке между рядами скамей, на которых сидели приодетые по случаю торжества улыбавшиеся гости, родственники со стороны брачующихся. Вон мама и папа… Такие красивые, словно два голубка. Мама… Девочке невольно встал перед глазами образ, запечатлённый на одной из тех фотографий, где мама носила ещё девичью фамилию. Тогда ещё мама была такая другая… кто посторонний, вполне возможно, не узнал бы в бледной женщине в строгом деловом костюме ту самую прекрасную японку, почти подлинное воплощение благородства и красоты девы самурайских кровей. Да, это было совершенно разные женщины: первая с короткими, тщательно приглаженными тёмными волосами. Она грустно смотрела в камеру; в цитриновых глазах не было ни намёка не блеск. Впалые щёки, делавшие её лицо болезненно худым, плотно сжатые, в верёвочку, губы — на этом лице лежала тяжёлая железная печать тоски. И на этих фотографиях девушка была одна, лишь временами где-то с коллегами, где-то со случайными людьми, с которыми она больше не пересекалась по жизни. Но на этих изображениях, с обратной стороны, дата стояла до… А вот фотографии после. Эта же женщина. Теперь жена и мать. Нет более той бледной вечно уставшей девушки с бесконечно печальными глазами и короткими волосами, целиком и полностью отдавшей себя работе — эдакой блеклой бабочки-капустницы, обречённой в одиночку порхать над цветами. Теперь на фотографиях красовалась длинноволосая женщина необыкновенной красоты в удобной свободной юкате, расшитой узорами-бабочками. Глаза теперь горели живым огнём, казались, даже, непокорными, пусть это было вовсе и не так. Ведь рядом с ней два самых любимых ей человечка: приобнимающий её за плечи муж, блондин с ледяными глазами и тёплой улыбкой, и дочка. Прелестная пухленькая девочка с большими аспидными глазками и нежным румянцем. Три счастливых бабочки в безмятежных чистых небесах… Верно. Единственное, что, пожалуй, могло помочь сопоставить эти два образа, этих двух женщин — стройная фигура, длинные ноги, цвет волос, глаз и, отдалённо, общие черты лица. Ну, ещё взаимными остались и скрупулёзная опрятность, повышенная раздражительность ко всему, что не на своём месте и перфекционизм. Хотя… Девушку с короткой причёской и грустными глазами тревожил порядок в бумагах и отчётах. Женщину же с длинными волосами и счастливой улыбкой больше волновала температура, до которой надо нагреть бутылочку, нет ли у её малышки колик, постирана ли одежда мужа и пелёнки. Такие разные личности в одном человеке… Из-за чего? — …Властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой… — словно мантру пропел священник. Девочка подняла глаза на пару, скрепившую у алтаря свои судьбы в священном союзе поцелуем. Она подняла глаза к витражному куполу, бросавшему на её личико цветные отблески. Легонько она втянула носиком пропахший сладким ароматом цветов воздух. Аплодисменты ударили слух, музыка вновь влилась в уши после благоговейной тишины, в которой ранее звучали лишь клятвы вечной верности. Девочка, воспитывавшаяся в семье, преимущественно состоявшей из мужчин, пыталась уловить в этом воздухе всю магию сего таинства, некогда так изменившего её собственную мать. И многих женщин в мире до и после неё… Где-то тихо, подпевая блаженной мелодии только что заключённого брака, заливалась трелью цикада…***
Морозный зимний воздух… масляное амбре пепла и крови. Дьявольское сочетание. Оно сумело пробраться даже сквозь сон, сквозь сопливый простуженный нос, прямиком в мозг. Пытаясь защитить дыхательные пути надвинутой тёмно-серой маской, скрывавшей рот и нос, девочка в грязных мужских чёрных брюках, зелёной рубашке с тёмным галстуком и длинном рваном чёрном плаще поплотнее придвинула вверх обмотанную вокруг шеи, служившую ей шарфом, тёмно-малиновую ткань. Бесполезно. Возникало ощущение, что декабрьская стужа лишь усиливала тяжёлый дух пороха, серы и брошенных на обындевевшей земле ошмётков разлагавшейся плоти. Кусавший за щёки ветер почти за километры доносил до неё этот выворачивавший наизнанку запашок и крики ворон, слетевшихся на вот так доступно валявшуюся добычу. Тогда девочка впервые осознала, насколько же её организм на самом деле слабый: она ведь давно должна была привыкнуть к этому запаху. Он должен был въесться в её кости, насквозь пропитать её мышцы, забраться в каждую клеточку… Девочка помнила, как умирал её отец. Мама… мама умерла быстро: несколько пар неистово гнавшихся, спасавших своих хозяев, ног размозжили её голову, как арбуз. Так быстро… почувствовала ли мама что-то, когда это произошло? Навряд ли… А вот с папой всё было по-иному. Папа был отличным дуэлистом. Он продержался дольше мамы. На пару месяцев. Пока в одной из дуэлей не получил ранение. Нет, не смертельное. И не особо тяжёлое. Его просто надо было перебинтовать, чтобы остановить кровотечение. Всё должно было быть хорошо. Но… Инфекция. Что-то совсем мелкое и вроде бы микроскопическое попало в незажившую рану. И с каким ужасом, искренним, неподдельным, сколько страха плескалось на поверхности аспидных глаз совсем юной девочки, когда день ото дня ей приходилось наблюдать, как её любимый папа, когда-то молодой, красивый и здоровый, превращался в рыхлый от гниения заживо кусок мяса. Едкая боль, склизкий страх пробирались в сердце девочки, когда с каждым днём его органы всё больше и больше отказывались нормально функционировать. Когда белесые скользкие тельца червей-могильщиков, привлечённых на сладостный им аромат гнили, проникали ещё в живую, дышавшую плоть. И в самый последний день уже даже не жизни, а просто существования, девочка хорошо запомнила, как по воздуху разливался этот самый тошнотворный приторно-сладкий запах трупа. Папа же перестал дышать, только когда его, словно мёртвых светлячков поутру, вместе с остальными телами сбросили в кучу и подожгли, чтобы зараза всякая не распространялась… Она вздрогнула и проснулась. Холодный воздух мигом хлынул ей в лёгкие. И этот запах опять чуть не вывернул её наизнанку. Рвотный рефлекс сотряс тело; предплечье заломило от боли. Сердце пропустило громкий удар, чуть не проломив рёбра. Испуганный вздох, почти вскрик, сорвался с шероховатых от мороза губ. Второпях она схватилась за свою руку; широко раскрытые аспидные глаза были полны первобытного страха. Но нет… Жёсткий, от постоянного пребывания на ветру, кусок тёмно-красной ткани был на месте, успокаивал тактильным ощущением подушечки обветренных пальцев. Крепко и надёжно завязанный вокруг той огромной царапины, из-за которой, будь она немного глубже, девочка могла лишиться руки. Рядом, сквозь сон, поёжился от пробирающего до костей холода парень. Тот самый, пожертвовавший своим шарфом, оторвав от него немалый кусок, и перевязавший раненую руку подруги. Сейчас они находились в разрушенном здании почты. Сидя рядом на холодной мокрой земле, присыпанной смесью золы и снега, эдаким чёрным пухом, они прятались до тех пор, пока их не найдут свои. Очередная стычка с фьюжениками разрезала их группу, разбросав их по разных кварталах. Сейчас было тихо… очень тихо. От этой тишины сердце стыло, и дышать становилось физически больно. Реквиемов дуэлей не было слышно ни из одного направления. В голове брезжил густой туман, но девочка отчётливо понимала: их товарищей больше нет в живых. Мысль сжала ей голову тисками, она скосила взгляд на парня рядом. Она знала, что когда-то он сидел у фьюжеников в клетках. Это была их стратегия: пока жители Хэртлэнда считали их захватчиками и головорезами — они гордо именовали себя «охотниками». И глядя на своего друга, девочка понимала, что в любой момент место, где они прячутся, могло быть раскрыто. Когда эксизовец попадал в лапы к фьженикам, те ставили где-то на его теле метку-штрихкод. Ставили, а затем, ещё, может, немного поигравшись с жертвами, пока те в клетках, отпускали их, а после снова ловили их по всему городу, как охотник ловит добычу. Жертва попадалась порой слишком легко: сканеры, считывавшие штрихкод, были установлены «охотниками» почти на каждой улице. Кровь выстыла в жилах девочки: она знала, что друг её мечен, а она — она нет. Ей всё это время везло изворачиваться от поимки. Она была одной из немногих в Хартленде, на ком не было метки. Но она всё время держалась рядом со своим другом, с «меченым»… Встряхнув головой, девочка отшвырнула вцепившуюся в её виски скользкими когтями предательскую мысль. Нет. Она не собиралась убегать. Ей хотелось осознавать, что она отличается от тех крыс, которые… Вздрогнув, она пустыми, ничего не выражавшими глазами впилась в свою ладонь, чёрную от пепла… или это была спёкшаяся кровь, ударившая её грозно шипевшим, словно проклинавшим её, потоком, когда Dark Rebellion Xyz Dragon разорвал противника на куски. «Совсем ещё мальчишка», — промелькнула мысль в низко опущенной голове девушки, закрывшейся от мира тёмным рваным занавесом грязных и спутавшихся волос. Бесцветные сухие глаза за ними были перекошенными болью и ненавистью… к себе. В чем виноват был тот мальчик? В том, что следовал приказам своего командования? В том, что в игре он просто использовал иной метод вызова? В том, что ему не посчастливилось оказаться в дуэли с ней? Отдавшей своему монстру команду атаковать… загасить для него солнце навеки?.. Неважно. Глупо было задавать все эти вопросы, когда его кровь, тогда ещё такая горячая от адреналина, покрывала её с ног до головы, вызывая тошноту и необоримое желание шмякнуться на колени, а оторванная голова смотрела на неё стеклянными глазами, в которых так и продолжала поблескивать, в такт огням на обожжённых деревьях, посмертная ненависть… Такая маленькая тринадцатилетняя девочка сжалась, подтянув ноги к животу, обхватив колени руками и спрятав лицо. Прерывистый страдальческий стон вылетел из груди, где бешено заколотилось сердце, холодным паром, и девочке показалось, словно это огромная тёмная бездна разверзалась в её душе. — Я никому не хочу причинять боль, — прошептали посиневшие от мороза губы. Лишь тепло скатывавшегося по щекам града слезинок облегчало назойливое щипавшее ощущение. А разверзавшаяся в сердце чёрная дыра плотоядно мурлыкала… Не в той реальности существуешь, деточка. Вдруг рядом опять шевельнулся, но так и не проснувшись, её друг. Девочка вздрогнула, будто её что-то ударило в спину. Она подняла на него заплаканные глаза. Хотя бы он был рядом с ней. Ведь вся её некогда многочисленная родня превратилась в прах: кто улетел к тяжёлым свинцовым облакам, кто стал удобрением для тех бледных сорняков, что пробивались из-под остатков разрушенного асфальта. Да. И лишь он был с ней — этот парень с удивительными золотыми глазами, что невольно вызывали у неё ассоциации с представителем Felis sylvestris. Тот же на это недовольно фыркал с высоты своего роста, сверля её этими самыми глазами и трепля по макушке, мол, откуда взялась такая заумная. Заумная… Нет, она всего-навсего была дочерью учёного, которой в детстве вместо сказок читали энциклопедии перед сном. Она, однако, не объясняла этого всем подряд, и этому парню тоже. Её ответом на подобные вопросы неизменно оставалось одно — кулак ему в брюхо. Нет, била она на самом деле совсем легонько, вполне дружелюбно, хотя по сузившимся зрачкам и мученическим стонам можно было утверждать обратное. А ещё он называл её Баклажанихой, из-за её цвета волос. Но здесь в противовес чувству обиды уже проступала холодная железная логика, причём почти мужская… Но иногда девочке казалось, что рядом с ним, с этим солнечноглазым парнем, сия логика отодвигалась далеко на задний план. И сейчас преисполненный зловонием смерти морозный ветер мерно преобразовывался в тёплый летний штиль. Парень всё ещё спал. Его брови были нахмурены, — впрочем, как обычно, — что придавало его чертам какой-то сосредоточенный, серьёзный вид. Он вообще был таким: словно задень его — разорвёт в клочья. В отличие от девочки он тоже был совершенно другим. Враг? На куски. Враг заведомо слабее него? Тем более в ошмётки. И ни один мускул на лице не дрогнет, а золото глаз останется тяжелее свинца — лишь справедливый, по его мнению, гнев будет струиться по телу огнём, овладевая разумом. Иногда девочке даже думалось: если целая масса людей доведётся сгорать заживо в огне, слёзно моля о пощаде, но эти люди будут фьюжениками — лицо её доброго друга останется спокойным, беспристрастным. — Это же враги, — передёрнув плечами, абсолютно ровным голосом скажет он, пока на одежде будет подсыхать чужая кровь. Наверное, это единственное, что заставляло сердце девочки больно сжиматься при взгляде на него… Но вот шевельнулась ещё одна девочка, её ровесница, в запачканном золой сером плаще с «крылышками» на спине, заботливо накрытая скинутым плащом брата. Она спала, положив голову ему на колени. Его сестра. Её подруга. Та самая, что в момент отчаяния, поглощавшего её маленькое усталое сердечко, словно таща его на ледяную глубину, в забвение, просто заговорила с ней. Та самая, предотвратившая её моральную и физическую смерть… пусть сама она и не сумела спасти себя от них. Маленькая птичка. Куросаки Рури. Она самая, что заставляла смотреть на её старшего брата взглядом свободным от отвращения. И чувство это осталось в душе девочки надолго, даже после смерти оной. Это самое чувство, заставляющее сердце биться чаще при взгляде в, оказывается, такие добрые и ласковые золотые глаза. Ей хотелось дарить ему как можно больше улыбок, чтобы его хмурые черты разглаживались, чтобы его выражение вызывало у неё приятную дрожь в закоулках сердца. Она хотела слышать его смех, звонкий и, как ей казалось, мелодичный, такой, который может принадлежать лишь действительно счастливому человеку. Ей желалось, дабы солнце в его соколиных, — он настоял, что его назвали именно на честь этой птицы, а не представителя семейства кошачьих, — глазах никогда не меркло. А ещё… мысленно она почему-то запиналась, думая об этом, ещё она хотела, чтобы эта лёгкость в её теле, когда они рядом, не проходила никогда. Девочка рванула плащ со своих плеч, набросила на парня, придвинулась поближе, дабы они оба оказались под потрёпанной чёрной тканью, и прильнула, как ещё одна маленькая птичка, к его плечу, положив на него ставшую вновь удивительно лёгкую голову. Она взяла его за руку, переплетая их пальцы. Прикрыв глаза, она, не смотря на усилившийся холод и полулежание, опираясь о сырую разрушенную стену, в луже чьей-то крови, провалилась в сладкую полудрёму, слушая, как мерно билось под тонкой рубашкой это горячее сердце. Где-то опять завела песнопение цикада, а в памяти вновь расцвел тот июльский день, когда женился её дядя. И маленькой девочке по имени Юто сквозь сон подумалось, пока она крепче сжимала большую сильную ладонь, что, прежде всего, ей хотелось Куросаки Шуна просто…***
Аспидные глаза быстро задвигались под веками, прогоняя сон, и, открывшись, сразу наткнулись на слегка вибрировавшую металлическую стену. Приподняв голову, Юто попыталась полностью вернуться из мира снов — хорошенькая встряска, подкинувшая и приклавшая её голову о вновь забрезживший металл, окончательно выбила остатки сна из неё остатки снов. — Юто-сэмпай! — послышался испуганный полувзвизг, и, окончательно разлепив глаза, в полумраке девушка сумела рассмотреть подобравшуюся к ней на коленях и наклонившуюся Нонаме. — Очень больно?! — Ух… Да нет. Не слишком, — она приподнялась на локтях на сотрясавшемся полу, принимая сидячее положение. Опять зевнув и часто-часто заморгав, кончиками пальцев Юто провела по горячему лбу; на подушечках осталась пара липких капелек. — Только вот голова почему-то очень тяжёлая. И как-то горько на языке… Очень, — поморщилась. — Э? А… Ну да, — Нона опустила глаза на проступавшие вены на тыльной стороне своей ладони. — Не удивительно. Почти два дня проспали всё-таки. — Два… Что?.. — может, Юто бы и выкрикнула это, не кружись у неё так голова и если бы в горле не першило нечто на редкость кисло-горькое. — Да. Мы уже скоро приедем в Окадзаки, — всё так же не поднимая глаз, Нонаме непонятно для чего сжимала и разжимала свои тонкие пальцы. — Ока… Подожди, — Юто пересела поудобней, спёршись спиной о трясшуюся стену. Мимолётно девушка ощутила, что, когда она так сделала, в районе ягодиц стало как-то очень мягко. Но она пропустила это мимо внимания, продолжая смотреть лишь на опустившую голову, словно почему-то прятавшуюся от неё, Нону. — Это как? Где мы сейчас вообще? Оглядевшись, Юто смогла приблизительно прикинуть, что они находились в багажном отсеке некоего грузовика. Подняв глаза, она заметила в стенке небольшое окошечко, сквозь которое просачивалась тонкая полоска света. По углам стояло несколько ящиков с чем-то, напоминавшим песок. За тем самым окошком мелькало персикового цвета небо, облака на нём закручивались, точно пенка в латте, иногда прорезаясь золотистыми лучами вечернего солнца. Лучи заглядывали и сюда, — насколько Юто поняла, таки в багажный отсек грузовика, — иногда преломляясь, когда быстро мелькали чёрные узоры из сухих веток деревьев. Зажмурившись и прислушавшись, девушка услышала, как по сухому асфальту быстро-быстро катятся колёса, резина шин сметает пиль. — Значит, мы в дороге, — выдохнула Юто и открыла глаза. — Но мы направляемся в Окадзаки потому что?.. — Ну, — Нонаме провела пальцем, вырисовывая на полу узор, чистые от пыли полоски на полу, — в-вчера вы с Куросаки-сэмпаем ходили к врачу, чтобы вас осмотрели. И он с-сказал, что в вашем состоянии вам нужно лечь на лечение в стационар в другом городе. — А… — хлопнув глазами, Юто смутно припомнила вчерашний день и отметила, что так оно и было. Они тогда ещё шли домой вместе с Ноной. Или она была только с Ноной? В голове почему-то стоял белый шум, когда она пыталась вспомнить, что было дальше. — Всё верно, — она кивнула. И сразу припомнила: доктор, вроде бы, после устроенного Шуном сеанса ярости, посоветовал подходящий пункт назначения, где больница с хорошими условиями. И это, кажись, было именно в Окадзаки. — М-мы скоро приедем, — пробормотала Нонаме, продолжая разглядывать пыль на полу. — Сато-сан одолжил нам целый грузовик. Ради вас. К-когда мы прибудем, доставим вас, и вы устроитесь в больнице, я погоню его обратно в Хэртлэнд. — Сато… -сан? — медленно произнесла Юто, а затем, моргнув, вспомнила: — Сато-сан? Бригадир, с которым мы работали на стройках? — Н-ну да, — кивнула рыжая. — Куросаки-сэмпай именно так и сказал. — Но Сато-сан? Как?.. Юто не успела договорить, как тут же захотела хлопнуть себя по лбу из-за какого-то слишком уж высокого уровня тормознутости сегодня. Точно. Это же Сато-сан. Их бригадир. А значит, ничего удивительного нет, что, услышав о её недомогании, согласился одолжить целый грузовик для её транспортировки к месту лечения. Как бы Шун не бурчал на него, обзывая его тыквенноголовым, свинорылым и вообще типичным недалёким провонявшим насквозь потом верзилой, но Сато-сан всегда симпатизировал Юто. Улыбался своей широкой желтозубой улыбкой, умудряясь держать при этом между теми же зубами сигарету, называл сухую, похожую на жердь девушку красавицей, и Юто, насколько она умела понимать людей, знала, что со стороны бригадира это было не насмешкой — он старался поддерживать в ней ту самую самооценку, собственно, благодаря которой, каждая девица считает себя красавицей. Но также Юто знала, что, скорее всего, из-за не слишком приятельским отношений между ним и Шуном, им пришлось поцапаться, прежде чем транспорт таки был одолжён. Сато-сан наверняка громоподобно, чтобы все слышали, отчитал Куросаки, за то, что он допустил такое сложное течение заболевания у своей подруги. «Но он-то не виноват», — поджала губы Юто, сжав руки в кулаки. — Вот как, — заговорила она, слабая улыбка тронула её губы. — Огромное спасибо Сато-сану. Я этого не забуду точно. Говоришь, потом погонишь грузовик обратно в Хэртлэнд? — Юто посмотрела на Нонаме. — Что ж, позаботься о нём. — А? — та вдруг встрепенулась, словно кто ударил её между лопаток, но всё же попыталась улыбнуться в ответ. Получилось, конечно, немного кривовато. — Мм, хорошо. Между ними вновь натянулась тугая нить молчания. Они слушали гул катившихся на высокой скорости колёс по дорожной пыли. Тягостная тишина длилась, казалось, бесконечно, пока Юто опять не подала голос. — Слушай, Нонаме, я так поняла, вы знаете, куда вообще едете? Я лично никогда не была в Окадзаки, потому без понятия, где там и какие больницы. Да и… Это же чужой город. Как вы думаете, нас там примут, приехавших вот так из бухты-барахты? — О? Ах, насчёт этого не беспокойтесь, — Нона вскинула голову, но столкнувшись с глазами Юто, вдруг вздрогнула, словно её ударил разряд сильного электричества, и опустила взгляд обратно на свои колени. - Если это в Окадзаки, то не беспокойтесь, — она заговорила тихо-тихо, как мышка, Юто даже пришлось прислушиваться повнимательней. — Я… я ведь живу в этом городе, — глаза Юто в удивлении округлились. — Да… — Нонаме посмотрела вниз и в сторону. — Это там я снимаю небольшую комнатку в общежитии. П-пока вы будете лечиться, Куросаки-сэмпай поживёт у меня. — Хм? Вот как? — в груди Юто внезапно возник какой-то ядовитый комок, но она постаралась удержать ровный голос и спокойное выражение лица. Как раз вовремя в мысли подступил и следующий вопрос: — Но лечиться? Я? Но как? Мы ведь вот так с бухты-барахты всё-таки… — Мм, насчёт этого не беспокойтесь, — Нона покачала головой. — Куросаки-сэмпай сейчас за рулём. У него при себе имеются письма Каэдэ-сэнсэй. — Каэдэ-сэнсэй? — перед глазами Юто промелькнуло улыбавшееся лицо Юкинэ-сэмпай. Это был тот день, когда они навестили её после родов. — Каэдэ Орьё-сэнсэй? Акушерка? Но подожди. Причём тут она? — Д-да, — Нонаме кивнула. — Это она. Видите ли, главврач той больницы, — Каэдэ-сэнсэй написала объяснение в одном из писем для Куросаки-сэмпая, — так вот: тот главврач её двоюродный племянник. Каэдэ-сэнсэй воспитывала его некоторое время вместе со своим сыном. Этот племянник — её единственный оставшийся теперь родственник, и они поддерживают отношения, иногда помогая друг другу по медицинским и больничным вопросам. Каэдэ-сэнсэй и написала во втором письме, — для него, — что так и так: её землякам требуется помощь. И в третьем письме, — для Куросаки-сэмпая, — она написала, что тот наверняка согласится помочь. Не даром, конечно. Возможно, Куросаки-сэмпаю придётся вместо платы немного поработать в больнице каким-нибудь санитаром, уборщиком — главврач сам решит, куда его пристроить. Но вы не беспокойтесь, Юто-сэмпай: взамен вам будет обеспечено место в гастроотделении, точная диагностика и лечение. Не переживайте. — О… — только и смогла произнести после такого объяснения Юто. Внезапно, — возможно, от всего этого вот так свалившегося как снег на голову, — у неё разболелась голова. Юто приложила пальцы к вискам и растёрла их. — Так значит? — пробормотала она, но в душе уже знала отчётливо второго человека, которому она должна большую благодарность. Правду таки говорила Юкинэ-сэмпай тогда: Каэдэ-сэнсэй — настоящее чудо. Настоящая добрая крёстная фея, пусть и с личиной злобной ведьмы. Это небольшое осознание заставило Юто улыбнуться. На сердце стало так светло… пока действительность не накатилась на неё снова. Тупой болью в животе, сконцентрировавшейся слабой горячей пульсацией где-то под ним. Неприятным кислым ощущением в пересохшем рту. Горячим липким лбом и лёгким головокружением. И пониманием, что она сидела на расстеленной клеёнке. И этим висевшим в воздухе тяжёлом, почти успевшим выветриться сквозь окошко, но всё равно далеко не самом приятном запахе. Подняв нос, Юто принюхалась и поняла… что источником запаха была она сама. В горле застрял слизкий комок, и она заёрзала на месте. Юто приоткрыла губы и часто задышала, как выброшенная на берег рыба. Ни один звук не мог вырваться из её груди: даже вздохнуть не получалось, будто воздух внутри сжимался, не давая возможности его правильно выдохнуть. Ещё раз заёрзав, Юто теперь точно убедилась в наличии чего-то мягкого, обхватывавшего под брюками её ягодицы. Глаза расширились, девушка мелко-мелко задрожала. Внезапно она словно потеряла все силы — не смогла даже руку в кулак сжать. — Это… — сквозь возникший в её голову белый шум до неё всё же долетел дрожавший шёпот Нонаме. — Юто-сэмпай… К-каэдэ-с-сэнсэй дала Куросаки-сэмпаю таблетки… Они хорошо помогают от… этого… Аж на около двенадцати часов… Но от них, как я поняла, очень спать хочется. — Сильный снотворно-седативный эффект?.. — прошептала Юто, глядя пустыми бесцветными глазами на край клеёнки. — Но больные люди вообще много спят… — Ум… — сглотнув, Нона медленно кивнула. — Мы давали вам лекарства, даже когда вы спали, сэмпай. Но это всё равно так тяжело… от Хэртлэнда до Окадзаки четыре часа. Плюс ещё время для сборов… Я почти не спала этой ночью — помогала Куросаки-сэмпаю. Поэтому, когда мы отправились уже, я ненароком задремала… и не уследила, когда надо было дать вам лекарство. И… и… — солёные капельки, доселе капавшие с глаз девушки, теперь хлынули ручьём. Нонаме вдруг сорвалась, поднялась на колени, чтобы через миг скрючиться в поклоне до земли. — И-и-извините!.. Про-простите!.. Юто замерла, превратившись в камень. Бледно-жёлтое лицо стало маской. — Простите… — шумно всхлипывала, глотая сопли Нона. — Мы останавливались. Я… я вам там всё поменяла. И подмыла. Но как только мы прибудем в больницу… примите душ. Дрожь пронзила каждый нерв Юто. Из сбивчивых объяснений Ноны было всё понятно. Да и сама она хорошо понимала, о чём речь, ещё раз поёрзав на месте, убедившись в том мягком чувстве вокруг бедёр. Безжизненный взгляд упал на упаковку, которую всё это время Нона пыталась прятать у себя за спиной. И тот самый ядовитый комок, при словах, что эта рыжая будет жить с Шуном, те демоны, что рвались из клетки, когда Юто говорила себе в мыслях «А ей вот больше повезло по жизни» — теперь всё это казалось ей такими мелочами. Но такими царапавшими сердце… Нонаме всё так же сидела, сгорбившись в низком поклоне; короткие волосы закрыли ей лицо, но было слышно её тихое поскуливание и рвавшиеся из груди всхлипывания. Юто же, сжав губы в верёвочку, приложила ладонь к своему животу. Он всё ещё немного побаливал. Был тяжёлым, словно камень был проглочен. Но затуманенные аспидные глаза всё же поднялись на мелко дрожавшую Нонаме. — Нона… — еле слышный шёпот; глаза вновь опустились в пол, но их хозяйка, прикрыв их на мгновение и стиснув кулаки, снова подняла их; на губах появилась улыбка. Глаза мутные непонимающие, улыбка оттенена глупостью, лицо, застывшее, как маска. Но Юто отчётливо понимала, что она должна сейчас навесить на лицо именно такое выражение. Шумно всхлипнув, Нона подняла на неё раскрасневшиеся заплаканные глаза. Юто еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть, увидев в этих больших гетерохромированых зеркалах собственное отражение: бледное, несчастное, седое, больное… Вспышка боли пронзила всё её тело, но Юто всё равно не смогла не протянуть онемевшую, ставшую какой-то тяжёлой, руку и не провести большим пальцем по щеке Нонаме. Та резко дёрнулась, словно ожидала сейчас получить звонкую пощёчину, но, решившись робко поднять глаза, она поняла, что Юто просто утёрла ей слёзы. И в глазах её отражалась лишь нежная благодарность. — Спасибо, — Юто улыбнулась, подтвердив это. — Спасибо большое. Извини, что тебе пришлось пачкать этим руки. Но знаешь… — она сглотнула, словно подавилась, глаза чуть сузились, тело прошиб холодный пот, но она продолжала держать на губах улыбку. — Это забавно, учитывая, что последний раз мне подгузники меняли лет эдак семнадцать-восемнадцать назад. Её смех, безумный, заливистый, ударился о продолжавшие вибрировать и подрагивать стены. Нонаме посмотрела на неё широко распахнутыми потрясёнными глазами. Юто… смеялась сейчас? Воспринимала всё это… как шутку? Немного успокоившись, та снова посмотрела на Нону и улыбнулась на этот раз мягче. А огромный солёный комок слёз в горле не давал дышать. А во рту было гадко и сухо. А в низу живота по-прежнему тяжелел огромный камень. Возможно, это всё исчезло бы, рассыпалось в пыль, произнеси она про себя свою молитву. «Всё в порядке». Однако… «Какая ирония», — всплыла эта мысль на дне подсознания Юто. Сато-сан одолжил им целый грузовик, годящийся для перевозки больших весомых грузов. И они везли сейчас её, Юто, в другой город на лечение. Везли. Её. В этой большой дуре, в отсеке для груза. Как тяжёлый груз. [1] Скала-Ниоба — в одном из дренегреческих мифов рассказывается о гордой царице Ниобе, которая, слишком возгордившись собственными многочисленными детьми и этим унизив одну богиню у которой было всего двойня (Аполлон и Артемида). Наказание, снизошедшее от них на Ниобу, было убийство всего её потомства. В горечи и скорбе царица застыла над телами своих детей, не шевелясь и бесконечно плача. Она превратилась в скалу, из глазниц которой так и продолжали стекать слёзы за убитыми детьми.
